Омут памяти Гермионы Грейнджер

Гермиона не находила себе места. Сегодня, именно сегодня она обязана была, наконец, всё высказать. А высказать необходимо было многое, поэтому она с самого утра топталась у основания лестницы, ожидая и продумывая, наверное, в сотый раз каждое слово, сверяя каждый звук, который собирался сорваться с её губ. Чтобы не искусать их, она ломала себе ногти, одновременно наматывая круги, состоящие из десяти шагов — она посчитала каждое движение. Одёрнула Гермиона себя где-то на двадцатом круге, почти силой заставив непослушное, слишком напряженное тело остановиться и опереться обо что-то. «Чем-то» стали перила. Но хватило терпения ненадолго: через минуту она снова нервно кружила от одной стороны перил к другой. Невыносимо. Это было так невыносимо! Гермиона резко остановилась и выдохнула. Сколько можно?! Как долго эта наглая рыжая морда изволит издеваться над ней?! Руки устало повисли вдоль тела, Гермиона подняла взгляд к потолку, прикрывая глаза и считая до десяти. Она хотела на всё плюнуть. Бросить эту глупую затею, запереться в комнате и никогда — слышишь, Уизли? — никогда из неё не выходить. — Сколько ещё ты будешь заставлять чувствовать меня такой маленькой и слабой? Голос — тихий, измученный — разрезал плотный воздух. Она и вправду устала. Устала от всех недомолвок, от взглядов-намёков, от мимолётных прикосновений, которые, казалось, выворачивают её наизнанку каждый раз. А как она устала от шуток! Гермиона медленно опустила голову вниз, так и не решаясь открыть глаза. Нет, не справится. Не скажет. Не сегодня, точно не сегодня. И глаза распахиваются — в них столько решимости. И делает шаг — вперёд, наверх, чтобы подняться по этой чёртовой лестнице. Но с каждой ступенькой шаги даются всё тяжелее, решимость тает, как её самое первое заклинание, что так и осталось несформировавшимся дымком. Она же не сразу научилась колдовать, что бы там кто ни думал: лишь после долгих тренировок в библиотеке, после сотни прочитанных книг. На середине лестницы Гермиона всё же останавливается. И садится прямо там, на ступенях, нагретых солнцем. Она подтягивает колени к груди, обнимая их руками, и опускает на них голову, пряча лицо за волосами. И Гарри, и Рон, и все, кто хоть немного её знают, засмеялись бы, но как же их всезнайке Гермионе надоело думать… Дверь открылась почти неслышно — он не стремился привлечь внимание, потому что не ожидал, что кого-то встретит прямо сейчас. — Какого?.. Дверь закрылась бесшумно. Он медленно, стараясь не издавать и звука, снял рюкзак и куртку, бросив их прямо там, у двери. Стараясь ступать тихо, поднялась туда, где лежала она — на середину лестницы. — Вот дурочка, — прошептал, опускаясь рядом на корточки. Рука неосознанно потянулась к щеке, погладила, проведя от виска к подбородку. — И это я невыносимый? — усмехнулся, медленно и невероятно осторожно поднимая на руки. Гермиона что-то невнятно пробормотала и положила голову на грудь Фреда. Потерлась носом, вдыхая его запах, и удобнее устроилась на таких уютных руках. Фред терпеливо дождался, пока Гермиона прекратит движения, от которых сама же может себя разбудить. И понёс в комнату. В свою комнату. Возможно, если бы она не потерлась сейчас о его футболку, он отнёс бы её туда, куда полагается, и терпел бы дальше, но… Взгляд упал на босые ноги… Мерлин всемогущий, как же ему всё это надоело!