Бошетунмай

Май Желтое пятно на потолке весело подмигивает Олегу, лежащему на не заправленном простыней матрасе. Руки заведены за голову, глаза чуть прикрыты, он весь будто сама расслабленность. Однако Сережа, сидящий поодаль на полу и нервно крутящий антенну «Белоруси-301» в тщетных попытках настроиться на нормальное качество звука, прекрасно понимает — дернись он особенно резко, или крикни уличные мальчишки чересчур громко, Олег тут же проснется, обведет комнату своим угрюмым взглядом, будто сканируя, и только убедившись в отсутствии видимых причин волноваться уляжется обратно. «Как Терминатор», — всегда думает про себя Сережа, вспоминая, как недавно в видеосалоне они смотрели этот отвратительнейший фильм и в каком восторге от него был Волков. Мерзкие шипения долбят по ушам, всегда капризному Разумовскому хочется выть, когда после очередного витка антенны он не слышит заветного четкого голоса радиоведущего — «чэ шэ шэ», и редкие человеческие ноты между этим футуристическим адом. Сережа возится с их дряхлой «Беларусью» уже битый час, и битый час Олег возится с шипящим не хуже магнитофона Разумовским: то вставит пару слов, то цокнет, то вообще выйдет из квартиры на улицу - покурить, как, конечно, понимает Сережа и все равно подыгрывает его дураку, смиренно кивая на каждое: «Да с Дроном поздороваться». «Подышать захотелось…». «Эта шпана достала орать!». Кивает, про себя посмеиваясь, когда лжец года стоит возле их окна на первом этаже и спокойно курит, не заботясь о том, что их побитые заляпанные стекла закрываются лишь узорчатой дырявой скатертью, украденной из детдома как артефакт и напоминание об их дырявом, но узорчатом детстве. И сейчас, наблюдая, как Олег стряхивает пепел на землю и, с секунду постояв в размышлении, тянется за второй сигаретой, Сереже ничего не остаётся, кроме как усмехнуться тонкими губами и вернуться к его персональным конюшням Авгия. Когда-нибудь он скажет, что кожанка Олега, облезлая, как живущая в их подвале и регулярно подкармливаемая Сережей кошка, пропиталась дымом крепких сигарет, что Андрей давно перестал ходить мимо их дома, потому что торчит Сереже пять тысяч, что дети кричат не громче обычного, что Олег совсем не умеет врать. Когда-нибудь он обязательно скажет все это. Только не сегодня. — Серег, слушай, забей. Не так уж она мне и жопу жмет, эта игра, — Олег заходит в квартиру и не утруждает себя снятием обуви. В конце концов, их полы моются раз в пару месяцев, если повезет, и Аня заскочит на ужин, да и майской пыли в их коллекции не было уже целый год, — все равно завтра в клубе узнаю результат, и со шведами наши, боюсь, обосрутся по полной, а ты меня знаешь, расстроюсь еще, выпить захочется. Все, Серый, кончай. — Себя кончай, Волков, это дело чести. И утыкается в свою долбанную «Беларусь», от которой уже тошнит. Утыкается с бесконечным желанием последовать совету товарища и со спокойствием усесться в кресло, включив с кровью добытую на барахолке кассету «Нирваны». Потому что лично ему эта игра до фени, потому что он никогда не понимал страсти Волкова и вообще всех вокруг к излишне жестокому спорту, потому что работать на кого-то и гробить себя для кого-то он совсем не привык. Однако одно — кто-то, а Олег — совсем другое дело. Вот и сидит, скрючившись, как помятая жестяная банка из-под «Пепси-Колы», бьется над этим устройством и до, как минимум, убийства магнитными волнами будет биться, решает для себя Сережа, потому что Волков каждый день уходит черт его знает куда и возвращается домой, убитый, превращенный в хлам, уставший, как тягловый конь, с пакетом, блин, дебильного печенья. Никогда Разумовский не позволил бы себе такие муки, если бы не уродское печенье в руках не менее уродского Олега. Волков молчит, неотрывно глядя на друга и поджимая губы, но не возражает. Разбирайся он хоть чуть-чуть в этой дьявольской машине, обязательно отобрал бы ее, а так — сломает еще чего доброго, Серега ему никогда не простит. У Сереги вообще трудно с прощением: вот он до сих пор не извинил его за то, что больше десяти лет назад Олег подошел к увлеченному шахматами мальчику. Так и тащится тяжким грузом — обиделся, что какой-то Олег посмел разрушить его маленькую собственноручно выстроенную тюрьму на одного человека. Сережа чешет свои высоко стоящие в модной укладке волосы и совсем не обращает внимания на протяжный скорбный скрип кровати, на которую вновь улегся его сожитель, потому что после сегодняшнего обилия раздражающих шумов Разумовскому не страшно ничего. Он поднимает магнитофон на руки и ходит с ним по комнате, пристраивая его то на подоконник, то на расшатанный стол, подпертый тонкой книгой — сочинения Лихачева, кажется, когда-то запрещенка, теперь — легальная мебельная опора. К этому новому для Сережи понятию «легальность» ему не сразу удается привыкнуть, и даже теперь, когда изо всех щелей лезут рекламы вещей, абсолютно неприемлемых в его детстве, а на улицах никто не смотрит, во что ты одет, Разумовский не знает, как относиться к новой жизни. Его молодая бурлящая кровь хочет хватать все и вся, нацепить на себя свитер и джинсовку, штаны-клеш и остроносые почти новенькие коричневые туфли, ехать в автобусе с томиком «ГУЛАГа» Солженицына, пританцовывать на улице под эпатажный иностранный рок в наушниках «волкмана», но вместе с тем устроиться на стабильную работу, точно знать, что через год он не будет потерян в глотающей таких, как он, молодых и неопытных, массе. Сережа чувствует, будто у него есть плита, но газ провести никто не потрудился. — Во сколько игра? — Семь. — А сколько времени? — Шесть тридцать без пяти. Разумовский матерится под нос, Олег делает вид, что не слышит. Сделать вид, что ничего не слышишь, когда Сережа вдруг с остервенением нацепляет на себя свою куртку и злостно хватает несчастную «Беларусь» за беспомощно скрипнувшую ручку становится чуть затруднительнее. Олег в недоумении следит за суетящимся и большими шагами перемещающимся из стороны в сторону Сережей, не сразу находясь со словами. — Куда намылился? В ломбард не успеешь, он в 45 минут того, кончается. — Сдался мне твой ломбард, дурной что ли совсем? Я к этому жиду с тех пор, как он на тыщу меня наебал, ни ногой, ни пальцем. — А куда тогда? — А ты нос свой любопытный верни на лицо, и так не красавец с полотна Боттичелли. Для тебя стараюсь, — и хлопает входной дверью, в спешке забывая ее закрыть. Олег еще какое-то время наблюдает за местом, на котором минуту назад стоял Сережа, но быстро плюет на это дело. Горбатого и могила не исправит, а у Разумовского этих горбов, как звезд на небе. Надоест маяться всякой хренью, решает для себя Волков, вернется. Сережа всегда возвращается. Но игру посмотреть или хотя бы послушать, конечно, хотелось бы… Разумовский еще пару раз забегает в квартиру, собирая самые странные вещи и с поразительным усердием игнорируя все вопросы, а затем уже просто любопытные взгляды Олега. Когда цифры на «Монтане» перескакивают с 6:55 на 6:56, Сережа смерчем врывается в квартиру и падает на Олега, заставляя того выдохнуть от неожиданности пару нелестных слов. Настала очередь Сергея игнорировать душевные порывы своего друга. — Чего разлегся? Думаешь, шведы сейчас перед тобой сами плясать начнут? Поднимай свою ленивую жопу и дуй за мной, болельщик хуев. И с энтузиазмом, — Сережа вцепляется в сухую жилистую руку Олега и тянет за собой, не слушая его причитаний. Ведет, не отпуская, в подъезд, к лестнице. Олег покорно следует за своим Данко, боковым зрением наблюдая за обшарпанными зелеными стенами и думая про себя, что неплохо было бы преобразить это место. Когда-нибудь никогда — как раз вовремя. — Я даже боюсь предположить, что ты учудил в этот раз, — на седьмом этаже заявляет Олег, вызывая на лице Сережи самодовольную ухмылку. О, чудить он точно умеет! — Не волнуйся, сегодня все легально. На девятом этаже они останавливаются, и Сережа с легким поклоном отходит в сторону, старясь скрыть свою улыбку в лезущих на лицо рыжих волосах. Сложно переоценить собственную работу, думает он, видя совершенно ошарашенное лицо Олега, и гордится собой даже больше, чем если бы он управился с магнитофоном там, внизу. Отступая все дальше к стене Разумовский чуть не спотыкается о протянутый из приоткрытой соседской двери белый шнур удлинителя, в который вставлена перемотанная синим скотчем у основания вилка «Беларуси», а она сама стоит возле одинокого растения, установленного здесь явно для придания лестничной клетке домашнего уюта. Или, может, потому что ухаживать за растением становится некогда, когда приходится ухаживать за детьми. В любом случае, со своей ролью фикус справляется на ура. — С минуты на минуту начнется это, не побоюсь этого слова, знаменательнейшее событие…- Весело бормочет магнитофон, когда Волков прокручивает колесико громкости. Он переводит взгляд с обустроенной персональной «ВИП-ложи» на учредителя этого безумства и обратно, собирается что-то сказать, раскрывая рот, как рыба в аквариуме, но его прерывает высовывающаяся из-за двери женщина средних лет в цветастом розовом халате. — Все удобно, мальчики? — Да, теть Свет, все просто ништяк, — Сережа улыбается ей настолько широко, насколько позволяют ему мышцы, и Светлана, полчаса назад еще не до конца понимающая задумку тараторящего возле ее порога рыжеволосого юнца, теперь не может не растаять от вида этой картины. — Вы уж простите, что не дома — ребенок спит, сами понимаете… — Да ничего, теть Свет, вы и так нас выручили невероятно! — Я тут пирожков испекла, держите. Угощайтесь! Не надо стесняться, такой большой дылда, а не знаешь, что, когда дают — бери, а бьют — беги, — женщина ерошит волосы Олега, протягивая им тарелку с пирожками, и абсолютно выпавший из жизни Волков не находится ни с чем, кроме невнятного «спасибо». Разумовский смеется над ним и ликует. Никакой «Беларуси» не сломить его духа! — Вы как закончите, занесите тарелку и удлинитель в дом и прям у порога положите, а дверь прикройте. Мы то уж спать, наверное, пойдем к тому времени. Ну все, мальчики, отдыхайте! — Спасибо, теть Свет! Оставшись один на один с Олегом и бодрым голосом ведущего из динамиков магнитофона, Сережа совершенно не знает, что сказать. Весь день он ждал момента, когда наконец-то ему удастся вернуть все свои долги Олегу и порадовать его. Ждал, продумывал речь и каждый пущенный взгляд, каждый жест, но, столкнувшись с моментом истины, совершенно потерялся. Волков чувствует примерно то же самое, сидя на деревянной табуретке перед магнитофоном и уставившись вперед пустым взглядом. Мыслительная деятельность никогда не была его сильной стороной. — Ну… Я приму это за спасибо, — наконец, решается Разумовский нарушить это молчание, скрещивая руки на груди и уже набирая в грудь воздуха для продолжения своей тирады, как вдруг раздается голос ведущего: «Итак, первое вбрасывание, выигрывают россияне…» — Тшш, Серег, началось, — и Олег, словно отмерев, отмахивается от друга и цепляет ладонью пирожок, полностью растворяясь в ходе игры. Разумовский хмурится и отворачивается, в обиде проклиная и Волкова, и его дебильную игру, и тупое печенье, и вообще весь мир. Однако не уходит, потому что уйти сейчас — испортить Олегу весь вечер, и пускай неблагодарная бестолочь заслужила этого, Серёжа решает, что такого поворота событий не заслужил он сам. Столько работать, чтобы самому все разрушить. Он что, похож на Сахарова? «Приближается к воротам…» И громкий шум толпы. Олег нервно приподнимается на стуле, покусывая большой палец. — Ну что там, блядь…неужели промахнулся? Разумовский цокает и заводит глаза, но прислушивается к ходу игры. Потому что нельзя просто закидывать «приближается к воротам» и не пояснять, была ли шайба заброшена в ворота или нет. «И счет становится 1:0 в пользу соборной России! Этот поход Титова завершился взятием ворот». Олег не может сдержать радостного выкрика, Сережа не сдерживает своего презрительного отношения к радости друга. Подумать только, успех какого-то максимально удаленного незнакомого ему лично спортсмена вызывает такие восторги. Волков, кажется, не радовался так даже тогда, когда Сережа официально сдал свою последнюю сессию. Это удивительно, но на стенах девятого этажа никто еще не оставил своих размашистых подписей или рисунков, только время отковыряло крашеную штукатурку. Сереже думается, что крики Олега, застывшие между этими тонкими стенами, станут их персональной меткой — запечатлеют их двоих, исключительного гения и не менее исключительного идиота, в истории подъезда навсегда. Пока Олег ревностно уплетает пирожки и вслушивается в голос ведущего, Разумовский обходит всю лестничную площадку по кругу. Касается пальцами мест, где раны прошедших лет особенно сильны, цепляет пальцами слой покрытия и отламывает его, с удивительным даже для себя любопытством наблюдая, как бело-зеленые крошки рассыпаются по полу. Рассыпались ли республики так же легко? «Бросок по воротам…и второй раз красная шайба оказывается за воротами шведской команды!» Уже пустая тарелка со звонким ударом соприкасается с бетонным полом, но не разбивается, за что Сережа благодарит бога, в которого никогда не верил. Олег ликует и чуть ли не плачет, даже тянется обнять его, но Сережа ловко уворачивается, нагибаясь за несчастной посудиной. Волкова этот факт совсем не расстраивает. — Молодцы, родненькие! Так их, эту шведскую паскуду дави! — Какой антипацифизм, — фыркает Сережа. Волков игнорирует или просто не слышит его высказывания. Этот час тянется так медленно, от унылости происходящего даже волосы Разумовского успели потерять свою форму и поникнуть. У него нет эфемерного Дрона и страсти к курению, поэтому капающие минуты забивались лишь мыслями обо всем. Сережа думает тот вид дум, который забывается через минуту после прихода на ум — его он ненавидит даже больше, чем спорт и Олега в этот вечер. Сережа вовсе не удивляется, когда русские забивают очередную шайбу. Кажется, не удивляется и Олег, хотя веселится и танцует ничуть не меньше первых двух раз. На предположение о том, что выпить сегодня все-таки придется, Сережа только стонет. Хуже счастливого Волкова только пьяный счастливый Волков. Распить после игры отложенную на лучшие времена и наполовину пустую бутылочку водки он, конечно же, соглашается. — Чего ты возмущаешься, пидрила скандинавский! — Олег орет на бедную «Беларусь», как будто она виновата, что шведский хоккеист не согласен с отрицанием арбитром попадания шайбы в русские ворота. К этому моменту Сережа устало облокачивается на сидящего Олега и почти дремлет, заблудившись в своих мыслях. — Нет, ну ты видел это вообще, Серый?! Он еще и концерты устраивает. Играть научись, рукожопый петух! — Не видел, мы же радио слушаем. Ты знал, что во Франции называть кого-то петухом, значит, сделать комплимент. — А чего другого ожидать от жабоедов? — Шовинистская ты свинья. Несчастная шайба, таки забитая в русские ворота отчаявшимися шведами, не способна расстроить слишком вышедшего из-под контроля Олега. Он шарит своей огромной ладонью на половину размера всей тарелки в поисках еды, но находит лишь крошки. Заесть счастье решает ими. «Все, прозвучала финальная сирена. Сборная России — чемпион мира!» Торжественность в голосе ведущего смешивается с истошным возгласом Олега — точно такие же голоса звучат из-за стен, сливаясь в один гогочущий триумф патриотизма. Последний раз Сережа видел Олега таким одухотворенным, когда он, остриженный налысо и сверкающей кривой черепушкой, вернулся, посветив жопой за Родину-мать в окопах где-то под Рязанью. — Ну иди сюда, — Олег оборачивается и почти что ослепляет Разумовского своей широченной улыбкой. — Даже не смей, — он отступает, но огромный шаг Олега нагоняет его раньше, чем Сережа успевает ретироваться. Олег обнимается крепко, вжимает Сережу в себя, не позволяю вздохнуть или пошевелиться, как будто стремится поломать ему все ребра — дурак, решает про себя Сережа, и так уже давно ничего не осталось, не поломанного хоть раз их дружбой. Разумовскому хочется выделываться, обижаться, строить из себя Несмеяну на хотя бы оставшийся вечер, потому что Волков возмутительно невнимателен, но до одурения радостный невнимательный Волков, обнимающий его, как в последний раз, просто не оставляет никаких возможностей продолжать выкаблучиваться. Сережа записывает и это на стремящуюся к бесконечности ленту грехов своего сожителя и хлопает его по плечу, позволяя себе, примостившись на широком дружеском плече, улыбнуться уголками губ. Сентябрь — октябрь Из главных изменений в их жизни Сережа мог отметить только появление в квартире старенького телевизора еще 70-х годов выпуска, купленного с огромной скидкой в комиссионном магазине «по дружбе». После случая с магнитофоном Волков словно осатанел со своей маниакальной идеей о телевизоре, и, хотя Сережа пытался объяснить своему нерадивому товарищу, что сигнал будет одинаково плох что с радио, что с телевизором, Олег все равно настоял на его приобретении. И теперь «Рассвет» примостился на подоконнике, покрытый сверху той самой скатертью, свисавшим уголком прикрывающей часть экрана. Волков покупкой был чрезвычайно доволен и горд — Сережу его петушиное поведение смешило. В остальном, жили как прежде — тихо, мирно и плохо. Олег приходил через сутки, приносил какие-то деньги, иногда только синяки. Сутулился все больше, усталость в темных глазах постепенно перетекла в мешки под ними. За этими метаморфозами Сережа наблюдал с поджатыми губами и отведённым взглядом — его собственный диплом с необычным словом «программист» кормил их чуть меньше, чем никак. Пробовали разъехаться, потому что жить вместе казалось каким-то невыносимым нахлебничеством со стороны Разумовского. Съехались на первый же день, когда Сережа уехал, забыв вернуть Олегу ключи, и тот простоял несколько часов перед подъездом в ожидании возвращения блудного сожителя. Сошлись на том, что раз уж спали под одним одеялом в детском доме, разберутся и в доме собственном. Так и текли дни один за другим сточной водой из-под крана, пожирая тело Олега и душу Сережи. Олег храпит громче, чем работает соседская стиральная машина. Сергей бьет его в бок с периодичностью в тридцать минут, Волков возвращается в свое состояние рабочего отходняка каждые тридцать пять. Разумовский не работает, но искренне считает, что здоровый восьмичасовой сон нужен даже разгильдяям и иждивенцам: как он, не выспавшийся, хмурый, озлобленный и раздраженный на весь мир, заключенный в Волкове, будет поддерживать благоприятную атмосферу дома в те десять минут бодрствования Олега, пришедшего домой и еще не успевшего улечься на скрипучую раскладушку? Черные электронные цифры показывают 2:01, когда Сережа, бросив свои отчаянные попытки достучаться до сознания Олега, поднимается с кровати и, демонстративно громко наступая на прогибающиеся и воющие половицы, траурной походкой шествует по коридору, оставляя после себя тянущийся след белой простыни. Олег найдет согнувшегося гармонью и спящего младенческим сном Сережу в ванной рано утром, собираясь на пробежку. Будить не решится, только принесет свое одеяло и подоткнет под огненную голову подушку. Они пьют чай в тот редкий выходной, сидя прямо на раскладушке и уставившись в экран телевизора. Сережа замер с кружкой у губ еще десять минут назад, совершенно позабыв о давно остывшем напитке, из теплой воды с чайным вкусом превратившемся в воду из-под крана, крашеную ржавчиной, Олег же хлещет шестую чашку залпом. На черно-белом экране расплывшаяся фигура Ельцина вещает о вопиющих действиях со стороны Верховного Совета и стремлении его членов устранить президента Российской Федерации. — Серый, переключи ты уже эту дрянь, — наконец, не выдерживает Волков и тянется за пультом в руках Разумовского, но тот резко отводит руку в сторону и шикает на него сквозь зубы, словно готовится разгрызть Олегу его волчью глотку, если он приблизится хоть на миллиметр. — Дрянь — это чай из заваренного четыре раза пакетика и то, что у тебя в штанах, Волков, а тут — политика, вещь, этими штанами тебя обеспечивающая, — Сережа тычет в экран длинным пальцем, похожим на вороний коготь, и отворачивается от ничего не смыслящего Олега, потому что разговаривать с ним, как давно для себя решил Сережа, все равно, что объяснять квантовую физику младенцу. Олега, конечно же, такой расклад вещей не радует, но он предпочитает не высказывать своего возмущения: знает же, что смысла в этом немного, а визга после — на весь Большой Театр хватит. — Да все тут предельно просто! Морды им набить, вот и сказочке конец, а кто слушал… — Загремит, — заканчивает за него Сережа, фыркая и деланно отодвигаясь от Олега чуть дальше, — кому морды бить? Руцкому? Или ты всем правительством предлагаешь по-пацански «стенка на стенку», кто больше зубов выбьет, того и республика? — Ну можно и по-пацански, хоть по совести поступит. Всяко честнее, чем объявлять невесть что, потому что может, — резонно замечает Олег, про себя думая, что Сережа в своем ненормальном увлечении политикой когда-нибудь сведет их в могилу или, что хуже, на митинг отмороженными носами хлюпать за мифические права. — А у него есть какой-то выбор? Демократия горит, не русскими же флагами ее тушить. Политика — дело нечестное, Волков, тут уж цель любые средства оправдывает. — А Ельцин, по-твоему, чего добивается? За наши с тобой задницы браво шагает герой что ли? Им одно всем нужно — наши шиши расхитить да на могилах потоптаться. — Ельцин хотя бы существование наших задниц признает. — Это бояре плохие, а царь у нас хороший. — Когда это ты, блять, Волков, таким умным стал? Налей лучше чаю, эта мерзость остыла с рождением твоей бабули, — Разумовский спихивает в руки Волкова кружку, разливая содержимое на матрас, и отворачивается, то ли игнорируя его, то ли снова погружаясь в черно-белый политический мир. Волков вздыхает, но покорно шагает на кухню, дивясь тому, какой Сережа все-таки больной. Что ж ему, Волкову, никто раньше противовирусные не выписал? Через пару дней Олег возвращается домой подозрительно счастливый, держа в руках неизменный пакет с печеньем и бутылку крымского шампанского. На его светящемся дебильной лыбой лице красуется фиолетовый синяк. Он немного шатается, и этот факт помогает заметить Сереже, что шампанское откупорено. — Че за пир во время чумы, Волков? У вас в клубе что ли раздача нуждающимся? — В клубе?.. А, да, сыну Саныча год, вот он и расщедрился, — Олег без рук стягивает кроссовки и швыряет их в другой конец коридора, придерживаясь за стену. Сережа, как хорошая жена, стаскивает с Олега прокуренную куртку и тянется наверх с целью повесить ее на крючок, но в последний момент передумывает и кидает на пол. Олег тем временем чудом успевает на карачках доползти до кухни и разлить по немытым стаканам шампанское. — Серег, у него сын, ты прикинь? Маленький такой, смешной пацан, курносый. Ваньком назвали. Я на него смотрю, как будто свои детские фотки листаю. — Где ж ты их надыбал, фотки то? И какой из тебя курносый смешной Ванька — ты скорее кавказский орел чеченской ментальности, — Сережа прыскает в ладонь, не замечая, как Олег, тут же помрачнев, отворачивается. Он залпом выпивает стакан и со стуком ставит его на стол, заставляя Сережу вздрогнуть. — Ванькой называли — Ванькой и вырастет. Разумовский кусает себя за язык, сдерживая шутки о глубине высказанной Олегом мысли — тому явно сейчас не хочется слышать его язвительные потуги. Ночью, когда привычный бас раздается с соседней раскладушки, Сережа не отводит от массивной горы, накрытой простыней и собственной курткой, встревоженного взгляда. С того дня Олег стал пить каждый вечер, удивляя Сережу не столько своим феноменальным отсутствием стойкости к алкоголю, сколько разнообразием ассортимента. «Монастырская изба», «Крымское», «Медвежья Кровь», спиртовой напиток «Распутин» — от одного только запаха Сережу затошнило. Его терпение лопнуло, как раскаленная пробирка, когда на третий день Волков умудрился притащить «Столичную». На вопрос Разумовского, где Волков находит все это добро, он протягивает ему свою куртку и привычной траекторией Гастелло направляется на кухню. У Сережи от возмущения волосы искрятся натурально. — Я с тобой разговариваю, значит, надо мне отвечать! — На, пожуй и не возникай, — Олег перекатывает по столу печенье в сторону Сережи и наливает себе рюмку. В висках начинает стучать от гнева. Несчастное печенье крошится под ладонью Сережи, резко опустившейся на стол. — Почему я должен каждый день ждать твою наглую пьяную тушу, не понимая, где ты шляешься, с кем возишься и чем вообще занимаешься?! Я в декабристские жены не нанимался, кажется! Разумовский со стыдом замечает, что его собственный голос срывается на слишком высокие ноты. Он хмурится, но позиции не сдает, перегибаясь через стол и упираясь взглядом прямо в уставшее помятое пьяное лицо друга. — Потому что, мой дорогой, — спустя несколько мгновений молчания начинает Олег, а Сережа тихо вдыхает, впервые за долгие семь лет слыша в голосе Волкова такую ярость. В прошлый раз, когда Олега удалось вывести из себя, все закончилось открытым переломом и сотрясением мозга третей степени у задирающего его пацана, — мне кажется, ты забываешь, что в этом доме не я числюсь балластом. И, шляясь непонятно где, я зарабатываю ебучие деньги для этого гребанного балласта. Пока Олег говорит, Сережа судорожно пытается вспомнить, закрыл ли он окно в комнате и просчитать, успеет ли он выскочить из него, пойди что-то не так. Отступает на пару шагов, когда Олег резко поднимается, с громким стуком отодвигая стул. — То есть я для тебя балласт? — Еще какой. — Отлично, тогда выгони меня, что ж тебя останавливает? Я гордый, проситься назад не буду! Вот уж ты заживешь то, наверное. Уверенность постепенно улетучивается из голоса Разумовского. Все это кажется до ужаса карикатурным и смешным, как на картине Савицкого «Не сошлись характером». В голове так ярко представляется образ себя самого, сидящего в кресле и прикладывающего лед к щеке, что руки невольно тянутся к лицу в нелепой попытке защититься. — А кто ж собаку в холод выгоняет, — голос Волкова уставший и осипший, он проходит мимо Сережи, даже не глядя на него. — Да ты сам собака сутулая, урод! Шавка, псина, морда шакалья, щенок! — Разумовский задыхается в своем бешенстве, бросаясь оскорблениями в спину Олега, но он не реагирует. Спать они ложатся в разных комнатах — Олег на привычном месте, Сережа на кухне, облокотившись на стол и разлив добрую половину «Столичной» по уже успевшему набухнуть линолеуму. Олег приползает к нему на коленях с извинениями, когда красный квадрат на календаре перемещается с 28 на 29 сентября. На самом деле, Олег не приползает, а приходит, -неожиданно трезвый, — и стоит, облокотившись на дверной косяк, смотрит на упрямо пытающегося игнорировать его Сергея, молчит. Ну точно провинившаяся собака, думается Сереже. Олег в этот момент хочет лишь быстрее закончить топтаться на остатках своей гордости и примириться с другом, потому что жить под одной крышей с обиженной змеей становится опасно для жизни — однажды Разумовский поставил ему подножку, и Волков чуть не расшиб свой лоб, а днем ранее этот маньяк спрятал его ключи себе под подушку, не подумав, что Олегу — то и не в падлу воспользоваться чужими. — Хватит пялиться, писька отвалится, — бурчит Сережа, заставляя Олега усмехнуться его ребячеству. Поверить, что этот человек в свободное время пишет политические эссе и рассуждает о демагогии властей, невозможно, но Олег делает над собой усилия. — Все сказал? Долго еще обиженку строить собираешься, у меня так ни одна баба себя не вела. — Может, потому что у тебя ни одной и не было? — Огрызается Сережа, но Олег с довольством подмечает, что Разумовский чуть обернулся в его сторону. — Были вообще-то. — Ты мне пиздеть будешь? «Буду», — хочет ответить Олег, но вместо этого садится рядом, протягивая другу ладонь. Опасное решение, учитывая, что, плюнь Разумовский на нее, кожу наверняка разъест желчью и кислотой, но Волков доверяет своему чутью. Собачьему. Сергей смотрит на протянутую ладонь, потирая собственные и не решаясь сдвинуться с места, но, когда Волков берет его руку и вкладывает в свою, тряся по-мужски — три раза, он почему-то не сопротивляется. — Я не считаю тебя балластом, Серег. — О, правда? Как жаль, я-то от своих слов не отказываюсь. Олег улыбается своей дебильно добродушной ухмылкой, и Сереже многого стоит, чтобы не поддаться его настроению и не улыбнуться в ответ. — Все, Миротворец, свали в Массандру, я тут вообще-то важными вещами занимаюсь, — он кивает на телевизор, по которому с приглушенным звуком показывают репортаж с Баррикадной. Волков с минуту смотрит на митингующие массы, но в скором времени плюет на это и возвращается на свое кухонное царство, готовить чаи и жевать разваренные макароны. Сережа пытается уговорить Волкова поехать с ним, но тот упирается и всеми силами пытается отмазать себя от прогулки по музею, ссылаясь то на больную голову, то на работу, то на нелетную погоду и вообще, «религия запрещает». Разумовский сдается еще на варианте с работой, нервно закусывая губу и отводя взгляд, и нелепое продолжение отговорок Олега встречает уже на пороге, обматывая себя шарфом, как будто собрался не в центр, а на Северный Полюс. Прощаются сухим «бывай» и расходятся — один покорять вершины искусства, другой — глубины сна. Сережа едет до Проспекта мира, отмечая суетливость народа в метро и про себя мечтая заработать как можно больше денег, чтобы никогда не ездить в этом рассаднике инфекции и чужих разбитых жизней. Выходит из метро и переходит дорогу к Крымскому мосту. Щурится, прячет в шарфе лицо от беспощадных порывов уже прохладного октябрьского ветра, шагая вдоль проезжей части. В самой галерее долго ходит между экспонатами и всматривается в шероховатые линии и неуклюжие фигуры, словно разыскивая в них какой-то подтекст, но безуспешно спотыкается о бессмысленность композиций. Надолго задерживается возле «Петроградской Мадонны» и почти касается подушечками пальцев того места, где руки матери сомкнулись на ладони младенца, но вовремя одергивает себя и спешит пройти мимо: не хватало еще проблем с назойливыми музейными тетками и воспоминаниями. Революционные художники вообще оказывают удивительный эффект на Сережу, и в каждой картине он словно сталкивается с моментами собственной жизни. Написанные глаза, с укоризной следящие за Разумовским с холстов, как взгляды воспитательниц, кричащая революционная толпа — стая детдомовской бригады. На Малевиче отпускает — он просто бесполезный и бессмысленный, считает Сережа и останавливается возле его картин на добрые полчаса, чтобы унять разыгравшееся воображение и в очередной раз убедиться в переоцененности некоторых талантов. Кандинский производит практически такое же впечатление, только пред глазами рябит и трепещет. Затем — «Купание красного коня». Сережа чуть не плачет от отчаяния и всеми фибрами души мечтает вернуться к кругам и полосам Казимира, но почти силой заставляет себя остаться возле картины и смотреть, смотреть, смотреть. После «Купания» никаких сил не остается, и Разумовский, совершенно опустошённый, поворачивает назад, идет до метро тем же путем, не обращая внимания на накрапывающий дождь, а в вагоне поезда бездумно смотрит под открывающуюся и закрывающуюся дверь, считая вкрученные шурупы. Ровно шесть. Олегу кажется, что после посещения Третьяковской в Сергея вселился дух всего безумства искусства двадцатого века. Он ходит по комнате кругами, размахивая руками и громко выкрикивая матерные слова вперемешку с бессвязными речами. На десятую минуту этого монолога Олег перестает слушать и только наблюдает, мечтая об очень недостающей его лучшему другу функции выключения звука. — Они заявляют, что нужно ни в коем случае не допустить очередной революции и призывают выступать с этими лозунгами. Выступать, Олег! Выступать с антиреволюционными лозунгами, что за парадоксальные паралогические люди. Как ты вообще можешь их защищать? — Я защищаю не их, а себя, — устало бормочет Волков, потирая лоб и поглядывая на часы. — Не осуждая ты поддерживаешь, — Сережа встает прямо перед ним, укорительно глядя на Олега сверху вниз. Волков вздыхает, про себя сотни раз нажимая на кнопку «mute». — Вот ты, Олег, работаешь и трудишься, кое-как зарабатывая деньги в этой безумной стране. Ты — эталон простого труженика, совестливый, честный, принципиальный. Скажи мне, разве за свою работу не заслуживаешь выбирать того, за кем следовать? Мы выбрали нашего лидера, а они хотят забрать его у нас. Ельцин дал нам свободу, а что они дали нам? Бессмысленные выступления, взбаламученный народ, новый октябрь, Олег. Новый октябрь. Олег слушает его речь, кусая щеку изнутри и загибая пальцы. Пытается что-то сказать, но Разумовский просто не даёт вставить и слова. Сергей любит подобные вещи, всегда считает, что только он заслуживает права высказаться, верит, что никто вокруг не скажет лучше, глубже, так же метко и тонко — у Олега от раздражения зубы скрипят, но он сдерживается, потому что, сорвись Волков, заскрипит не челюсть, а сердце. — Не говори про меня все это, пожалуйста, — наконец, выдает Олег, садясь на скрипящую в предсмертных конвульсиях раскладушку. Сережа замирает, чувствуя, как его сердце начинает стучать в бешеном ритме — как колеса в метро, тук-тук-тук-тук, и скрежет о рельсы при затухании движения. — Почему? Все становится таким очевидным, и молчание Волкова кричит громче слов. Взгляд скользит по крепкой фигуре: с взъерошенных грязных волос по рассечённой брови, к подбитому глазу и запекшейся у уголка губ крови, опускается еще ниже, очерчивая пожелтевшие пятна на ключицах, спотыкается о красные костяшки, запинается о дыру на джинсах, пока не исчезает под занавесом пушистых светлых ресниц. Загнанный пес, рычит на всех и ластится к Сереже, каким же надо быть придурком, чтобы не увидеть расчерченную ссадинами фигуру — Сергеем Разумовским, быть может? — Откуда ты приносил все бухло… Деньги, откуда ты брал на это деньги, Волков? — мертвецки спокойным голосом спрашивает Сережа, сглатывая ком. Чувствует себя матерью с нашкодившим подростком, про себя усмехается ироничности происходящего. — Не из клуба. — И как долго ты там не работаешь? — Месяца полтора. Димон предложил в долю, а я тупой что ли отказываться? Ты, Серег, наивный, как ребёнок. Думаешь, можно обеспечить себя и остаться чистым, как младенческая жопа? Время сейчас, Разумовский, не для философствований, а дел. А хочешь философствовать — Арбат всегда открыт, или на Киевском, вон, я слышал, меньше ментов пасется. Олег не смотрит на Сережу, не желая видеть, как разбивается фарфоровая душонка о бетонную стену правды. Такой умный, а жизни вообще не понимает, ну и куда его девать? Выбрось на улицу, подохнет в первую же неделю, как одомашненный кот. Похождения Олега в доме более не обсуждаются. Есть на приносимые им деньги Разумовский отказывается, спать в одной комнате тоже. Олег по ночам воет в подушку от дикой беспомощности и бьет лица должников с еще большей озлобленностью. Неизменно приносит печенье, складируемое в холодильнике на верхней полке. К третьему числу Сережу начинает пошатывать, однако упрямство насыщает лучше любой еды. Олега он не игнорирует, но отделывается общими фразами и короткими диалогами на темы насущные, по вечерам больше не ждет, зеленку не подносит. Постепенно Олегу начинает казаться, что он живет не с человеком, а его голограммой, вроде бы периодически мельтешащей перед глазами, но по сути эфемерной. Украдкой читает исписанные мелким каллиграфическим, но ужасно грязным почерком тетрадные листы — эссе и пометки Сережи заменяют разговоры с ним. Разумовский — алкогольная зависимость, наркотический угар, Разумовский — никотинный дым в легких и ноющие после драки суставы, все самое опасное для здоровья и такое необходимое для выживания. Олег чувствует себя персонажем какого-нибудь Толстого, мерзостно романтичным и страдающим похлеще любой Ростовой. От себя становится тошно, и к злосчастному третьему октября выносить внутреннее давление и беспорядок в собственном мозге становится невозможным. Сережа сидит на полу и смотрит в экран, как статуя нерадивого скульптора, неспособного передать весь обширный спектр человеческих эмоций. Олег подсаживается рядом, немного обдумывает нужные слова, перекатывая каждый слог на губах, но, когда собирается с духом и начинает говорить, Разумовский затыкает его громким «тш». Ельцин стоит вокруг ликующей толпы и громко читает по листку. Олег не сразу замечает танк на его фоне, заслушавшись красиво звучащие длинные слова. — Ебаный танк. Он прикатил с собой ебаный танк, — Олег знает, что Сережа не умеет читать мысли, но звучит это все равно жутко. Разочарование в голосе Сережи сродни тому, что он видел в его глазах в тот злополучный вечер. На секунду Олегу кажется, что Разумовский вот-вот рассыплется по полу пеплом собственных убеждений. Этого, конечно же, не случается. — Демократия горит, чем поддержать огонь, если не танковым залпом, — хмыкает Олег. Сережа смотрит на него чрезвычайно безысходно, встает с пола и уходит. Возвращается с пакетом печенья и вгрызается в него, как будто это последний раз, когда Серёже вообще удастся поесть на своем веку. В принципе, Олег практически не сомневается, что его друг сгинет сегодня ночью от тоски — многих животных постигает такая участь. На горящее здание Белого дома Олег не обращает внимания, Сережа же глядит неотрывно, съедая печенье одно за другим и кроша его вокруг себя. Огонь, облизывающий стены, жжется внутри Разумовского, вызывает чумные спазмы. — Олег, завяжи с этим, — наконец, выдает он, выключая телевизор. Волков думает продать его при первой же удачной возможности, — мы что-нибудь придумаем. Я найду работу, не в компьютерном клубе — так за прилавок встану. Волков кивает, решив не объяснять Сереже, что, останься он в этом деле, стоять за прилавком ему будет гораздо комфортнее. Объяснений Разумовский наслушался сполна.