Бошетунмай

Конец февраля — июнь «Прошло две недели… Эх, сколько там набежало, — волновался Леня, — Охх, е-мае… Куплю жене сапоги! Это просто, Леня: АО МММ» Олег задумчиво чешет подбородок, пока нелепого вида мужичок улыбается с экрана своей простодушной улыбкой. Новые сапоги Разумовскому, может быть, даже бы пошли, проносится в его мыслях. Портрет Ельцина, до злополучного октября 93-го стоявший на подоконнике, теперь пылился на шкафу, исцарапанный перочинным ножом — так же своим поступком он ободрал всю наивную душу Сережи, поэтому президента Олегу жалко не было от слова совсем. Телевизор так и не продали, зато пришлось расстаться с «Беларусью» и рядом вещей, по сути ненужных, но пригретых сердцем той нежной «плюшкинской» любовью. На вырученные деньги прожили еще четыре месяца в роскоши и на Новый Год даже купили баночку икры, съеденную подчистую еще до звона курантов. Сережа долго обвинял Олега в отсутствии хотя бы зачатков терпения, но Олег знал, что последний бутерброд остался за Разумовским. Сложнее стало, когда все отложенные средства подошли к концу, потому что привыкший к макаронам через неделю и регулярным сосискам Сережа не сразу нашелся с эмоциями, однажды получив бедную порцию плохо отчищенной гречки, прилипающей к ложке вязкой однородной массой. Совсем тяжко, когда на ужин перед Сережей поставили кружку чая и печенье, уже не топленое — овсяное, твердое и крошащее зубы в белый порошок. Невыносимо, когда в 21:37 Олег так и не позвал на кухню. — Почему тебя не берут обратно в клуб! — С отчаянием скорее восклицает, чем спрашивает, Сережа, активно жестикулируя и сжимая руки в кулаки. — Потому что я не один такой умный и шустрый, конкуренция выше Китайской Стены, — Олег отвечает на этот вопрос далеко не первый раз, но даваемый ответ не может успокоить Сережино возмущение. — И куда вот сейчас ты идешь? Разумовский встает перед Олегом, скрещивая руки на груди и явно считая себя достаточно серьёзным препятствием на пути Волкова к неизвестности и, вероятно, позору. — Ну, где услышу «нужны крепкие руки», там и остановлюсь, — хмыкает Олег. — Вагоны разгружать? — Это если повезет. — Матерь божья, Олег, блять! Увесистой ладонью Олег отодвигает Сережу со своего пути, сдерживая желание обвинить в этой ситуации самого нарушителя их и без того хрупкого домашнего спокойствия. У Разумовского как будто луна встала не в ту фазу, в который раз думается Олегу, а внутренний голос с ехидством добавляет — с самого рождения. Может, и правда угомонится, если купить ему новые сапоги? У Сережи не получается заснуть на голодный желудок, и ни продолжительные прогулки по квартире, ни бессмысленное щелканье телеканалов не приносят долгожданного блаженства. Никогда не верящий в чудеса Разумовский все равно с удивительным для себя разочарованием обнаруживает, что еды в холодильнике с его последней проверки, произведённой пятнадцать минут назад, не прибавилось. Зато раздражение возросло — в бой идет тяжёлая артиллерия, решает он, рыская по карманам Олега и вытаскивая его крепкие пахучие сигареты. Придя домой с утра, Олег застанет полностью распотрошенную пачку «Курска» и Разумовского, нервно тушащего о пол не докуренную и до середины последнюю сигарету — подобные инвалиды разбросаны вокруг него, источая тошнотворный запах некачественного табака и жженого линолеума. Олег не знает, как сказать этому отчаявшемуся чуть покачивающемуся с непривычки существу, что крепкие руки, увы, никому не пригодились — решает молча пройти мимо к окну, открывая его и впуская в комнату свежий воздух. Олег собирает все недокуренные Сережей бычки и курит уже их, Сережа скалит острые хищнические зубы и зовет его побирушкой. Они много танцуют, когда не получается танцевать, катаются по полу и дерутся до стертых кулаков, горланят глупые песни, пока уши не заболят, а соседи не начнут стучаться в двери. Если ругаются, то только на полную катушку — с криками, матами, рукоприкладством и поломанными вещами, после смеются, как в последний раз, так, что скулы сводит и голос надрывается. На алкоголь денег нет, пьяными приходится притворяться. Со временем они научатся делать это так искусно, что голову и правду словно начнет кружить. За громыханием их юности не слышно урчащих животов. Сережа переоценил себя, пообещав работать у прилавка, Олег знал это и был уверен, что Разумовский не продержится там и пары дней — Сережа приходит домой на четвертый, не то смеясь, не то плача и заявляя, что «уволился по желанию чувства собственного достоинства». Отопление работает переменно: близость их кроватей увеличивается прямо пропорционально его перебоям. Сережу это не смущает, у Олега количество нахлынувших воспоминаний занимает в голове больше свободного пространства, чем в ней имеется. — Заработаю денег, принесу… принесу говядину, — Олег пихает чересчур громко заржавшего Сережу в бок, — не мослы какие-нибудь, а мяса… может даже свинину. Сала! — Да ты, я посмотрю, романтик, — искристая и чрезмерно яркая радость врезается в пыльное захламленное пространство их комнатушки. Смеющийся перед смертью солдат лучше солдата плачущего, давно для себя решают и Волков, и Разумовский, поэтому над бедами горюют, хохоча. — Только представь: на хлебушек с баварской горчицей толстый такой ломоть сала, жирного, как будто срезанного с боков Алевтины Ивановны, и заедать им щи. С мясом… говяжьим. Художественное воображение Сережи рисует эту картину кислотными цветами и приправляет все иллюзорными запахами свежеприготовленных щей. Он сглатывает слюну и с сочувствием думает о своем несчастном желудке, переваривающем только выпитые перед сном четыре чашки воды из-под крана. — Если уж мечтать, так с размахом, Волков! Устроюсь куда-нибудь, принесу нам лобстеров, — Сережа поднимает руки и разводит их в воздухе, — Пробовал когда-нибудь? А, да куда там тебе… — Как будто ты пробовал. — Может, и пробовал, много ты знаешь. — И какие же они на вкус? — Рыбные, как креветки, но класса «де-люкс», кислые немного, вонючие, но не как вобла какая-нибудь, а как настоящая еда. Одним запахом наесться можно. Разумовский обрывается слишком резко. Олег ждет продолжения, но, когда его не следует, поворачивает голову — Сережа задумчиво кусает губу и смотрит куда-то в сторону. — Звучит мерзко, Серег. Ты, конечно, можешь жрать свои креветочные харчи, а я вот тушенки навернул бы. Цыпленка в собственном соку, шпрот рижских и гречку на костре. Мы люди простые, нам многого для счастья не надо. — Да, люди простые, нас и фантазии накормят. Олег хочет упрекнуть друга в нарушении их негласного правила, но Сережа реанимируется быстрее: криво усмехается, поворачиваясь на бок в сторону Волкова и кладя ладони под впалые щеки. — Дрочишь ты тоже на тушенку? А-ах… мясо курки… да, да! — Дегенерат, — Олег бьет надрывающегося в стонах Разумовского своей подушкой и отворачивается от него, пряча улыбку в матрас. Сережа тоже быстро приходит в себя, успокаивается и закрывает глаза, накрывшись одеялом с головой. Пальцы ноги касаются чужой щиколотки. — Куплю я тебе твоих лобстеров. — А я тебе сала. Невыполненные обещания становятся парадигмой их отношений. В день, когда улыбки из наигранных превращаются в вымученные, Олег приносит домой пятьсот рублей. Кладет их перед Разумовским, прося купить пачку макарон или чего-нибудь подобного на выбор, пока он будет отсыпаться. Оставлять Сережу один на один с деньгами было главной ошибкой в его жизни — серьезнее могло быть только решение с этим Сережей познакомиться. Разумовский смотрит на мятую бумажку безотрывно, проводя по ней подушечкой указательного пальца. От прилива ярости и неконтролируемой злости хочется орать, но из открытого рта упорно не издается ни одного звука — почему они, росшие умными и талантливыми, черпают грязную воду из разбитого корыта? «Макарон или чего-то подобного на выбор» — Сережа не хочет выбирать, он желает все и сразу, в одном котелке варить и макароны, и рис, и гречневую кашу, и лобстеры, приправлять все не отодранной от стенок плошки солью, а корицей и шафраном, пить чай женьшеневый, а не «зэковский майский», да и пить чай вообще — в какой-то момент Разумовский почти рвет многострадальную купюру, но вовремя замирает. «Сапоги жене — справил, теперь будем машину! И это просто, Леня: АО МММ», — Олег резко открывает глаза, переводит расплывчатый взгляд с часов на телевизор. В доме подозрительно тихо, но, прислушавшись, Волков улавливает с кухни постукивание стакана  — значит, Сережа уже дома. Олег шутливо думает, что, возможно, Разумовский смилостивился над ним и сам приготовил еду, в ванной под струей холодной воды до него доходит, что такой расклад событий вовсе не стоит считать счастливым. Он громко зевает по пути на кухню и, облокотившись о дверной косяк, протирает глаза. Сережа смотрит на него отстранено, жуя пирожное и заедая это все шоколадом. Олег может поклясться, что его челюсть вот-вот должна упасть на пол. — Кто-то заходил? — Нет. — А откуда тогда это добро? — Упавшим голосом спрашивает он, понимая, что вовсе не хочет слышать ответ. — Купил. — На… Иронично стоящая напротив Сережи вторая кружка с еще дымящимся чаем заставляет Олега судорожно усмехнуться — надо же, позаботился о том, чтобы и Волков не голодал. Пытается найти подходящие слова, думает, как мягче назвать долбоеба — долбоебом, но, как на зло, вся Волковская не начитанность дает о себе знать. Сережа боковым зрением наблюдает, как Олег, громко вздохнув и передернув плечами, удаляется. Хлопнувшая в ванную комнату дверь отзывается пушечным выстрелом в ушах, Разумовский засовывает в рот пирожное одно за другим, стуча кулаками по столу и проливая кипяток себе на штаны. Вскакивает, снося табуретку, зажевывает сладостями гнев, параллельно ударяясь головой и телом о стену, кричит — глубоко в себя, согнувшись в поясе и обхватив лопатки тонкими, почти прозрачными ладонями. На завтрак Олегу остаются одни крошки. Работу Сережа находит совершенно случайно, заблудившись в промышленном районе в поисках пригодного для самоубийства места, но увиденное на двери, ведущей в какой-то подвал, написанное от руки объявление: «Необходим специалист в области информационных технологий» выглядит божьим проведением. Следующие несколько дней Разумовский ходит в эйфории, промывая Олегу мозги с тем, как он, наконец-то, получит возможность применить свои навыки программирования на практике и каких успехов добьется. Сережины крылья подрезает суровая реальность — работа в компьютерном клубе подразумевает практически всегда перезапуск системы, когда у очередного геймера школьного возраста вылетает «Мортал Комбат» и, в редких случаях, переустановку «Виндоуса». Разумовский рад и этому, хотя возвращается уже не с широченным оскалом Джулии Робертс. Праздником становится возможность немного позаниматься «Паскалем» во время перерыва — в этот же вечер перед Волковым ставится ультиматум о том, что их дикого рода семья начинает копить на новый компьютер. «…в июне — дом. Дом в Париже? Почему нет, Леня: АО МММ». Декабрь — У нас картошка, чай, соленые помидоры, а у вас? — А у нас — газ, — передразнивает Сережу Олег себе под нос, но все равно получает укоризненный взгляд. Волков сидит в кресле и смотрит исподлобья на накручивающего телефонный провод себе на палец Разумовского. Телевизор, с лета практически не выключающийся никогда, сейчас стоит на беззвучном режиме: разговоры с Аней — дело святое, сам Олег не может понять, что же так сильно раздражает его в этом факте. — Так это, как говорится, судьба, моя хорошая. Приходите, о чем ты вообще! В семь… так, если я сказал, значит, в семь ваши веселые рожи сияют у моего глазка. Сережа не дожидается ответа, быстро вешая трубку и самодовольно улыбаясь. Олег видит в этой ухмылке что-то зловещее, но решает забить на инстинкт выживания. — Ну, Олежа, я считаю, швабру в зубы и вперед! Аня с Костянычем завалятся к семи, отужинаем хоть раз, как нормальные люди. Им теща прислала мяса из деревни, соленья всякие, ну ты понял. Олег убираться не любит даже больше Сережи, но перспектива горячего ужина словно открывает в нем второе дыхание. Они вдвоем скребут грязь, казалось, въевшуюся в их многострадальные полы, сметают пыль по три круга и наворачивают четвёртый, когда нерадивый уборщик Сережа достает из коробки пылесос, грязь не всасывающий, а выпускающий. В качестве мести Разумовский отправляет Олега выбивать ковры, Волков Сережу — мыть окна. Они перешучиваются, стоя по разные стороны одной стены и игнорируя косые взгляды со стороны играющих в футбол детей. Олег в растянутой алкоголичке с выбивалкой на перевес выглядит нелепо, Сережа с косынкой на рыжих длинных волосах, балансирующий на подоконнике — просто потешно. Умудряются разбить один горшок с фиалками — приходится снова танцевать со шваброй, как сумасшедшим, но к концу уборки и Олег, и Сережа втягиваются, начиная находить все действо забавным и договариваясь повторить месяца через два. К семи часам квартира блестит, словно сдали ее не во времена Хрущёва, а при Горбачеве, по словам Кости; Сережа находит его высказывание комплиментом. Они располагаются прямо в гостиной после нескольких безуспешных попыток уместиться на малюсенькой кухне. Телевизор не выключают, надеясь, что по «Первому» покажут КВН. Принесенная Аней и врученная Олегу прямо в руки бутылка водки, уже распитая, но почти полная, Сережей воспринимается как насмешка судьбы. Он пихает Олега в бок и саркастично подмигивает. По началу Олег чувствует себя скованно и неловко, смеется скупо, сидит сгорбленно, периодически бросает скорбные взгляды на Разумовского, но мясо и водка растапливают атмосферу — к девяти вечера Волков и Андропов становятся лучшими друзьями: Костя играет на гитаре «Дембеля», ошибаясь через аккорд, Олег подвывает ему в такт, путаясь в словах. Сережа с Аней предпочитают удалиться на улицу, но с ужасом для себя осознают, что разошедшихся ребят слышно даже отсюда. — Олег совсем не поменялся, — Аня прикладывает к губам тонкую дамскую сигарету, задумчиво глядя на мигающий фонарный столб, — богат мельник шумом. Сережа усмехается, слыша хриплый пьяный голос Волкова. — Я помню, в детстве он не позволял мне отдавать тебе мой зефир — говорил, я его отравила. Когда спрашивала, как же я его в упаковке отравлю, грозился ударить. До сих пор меня не переносит. — Глупости, — Сережа немного теряется, первый раз слыша эту историю. На секунду ему кажется, что Аня вот-вот расплачется, но девушка, сморгнув, улыбается и поворачивается к нему, предлагая сигарету, — он хорошо к тебе относится. Он вообще ко всем, с кем выпустился и кто меня не трогал, относится, как к братьям и сестрам по несчастью. Аня сипло смеется. — Нет, Сереж, он только тебя и замечает. Иногда мне кажется, он других за людей то не считает… ну и Костя, вон, по его социальной лестнице поднялся с мебели не говорящей до мебели звуковой. Голоса из квартиры резко смолкают, и друзья решают поскорее вернуться: там и Олег, и Костя с самыми серьезными лицами слушают срочное объявление по вечерним новостям о вводе русских войск в Чечню. Волков, заметив Сережу, машет ему рукой. — Я добровольцем пойду, — заявляет он чуть заплетающимся голосом, — в красную армию. — Ты, Волков, только в армию синюю годишься. — Говорю тебе, Серег. Я с чеченцем служил — вот такой парень. Я его одного там не брошу, я че, ссыкло? — Хорошо, Волков, куда хочешь катись, только давай завтра. — А мне можно? — Костя оборачивается к Ане и получает от нее подзатыльник, вызывая взрыв всеобщего смеха. О Чечне Разумовский забывает, отдавая себя всего этому вечеру. Они провожают Андроповых далеко за два, после угроз соседей вызвать милицию. Долго смеются на пороге, в темноте пытаясь нащупать, где чья одежда, вместе с Олегом выходят проводить их до автобусной остановки, и только там вспоминают, что автобусы уже часа три как не ходят, а на такси денег не осталось. Костя с Аней уходят пешком в снежную пургу, Сережа отрывает от своего свитера нитку и подает им — Ариадна, заявляет он, еще никого не подводила. Разумовского будит громкий звук упавшей вешалки и отчётливое «блять». Вскакивает спросонья, впопыхах стараясь не обтесать собой все стены и не запутаться в одеяле. Волков стоит, еще немного пошатывающийся, на пороге, натягивая огромную меховую шапку почти на глаза. — Ты куда собрался, Чингиз-хан? — В военкомат, — глухо отзывается Олег. — Куда? — Я в Чечню поеду, — Олег, наконец, перестает неловко суетиться и мяться, выпрямляясь во весь свой рост и оборачиваясь к Сереже. Только сейчас Разумовский замечает, какой Волков все-таки высокий и идиотский. — Ты че, совсем с бодуна сдурел? — Я все решил, я должен — вернусь уже человеком, с нормальными деньгами, а не этими огрызками. Мне это нужно, Серег. — Думать тебе научиться нужно, Волков, говорят, полезный навык, — Сережа не до конца верит, что это на самом деле происходит — что он в шесть утра стоит, завернувшись в одеяло, и отговаривает Олега Волкова от того, чтобы отправиться пушечным мясом на настоящую резню. Олег ничего ему не отвечает, поворачивается к двери и дёргает ручку. Сережа делает неловкий шаг в его сторону и хватает Олега за руку, прижимая ее к себе. — Никуда ты не пойдешь, Волков. Я тебя не отпускал! — Серег… — Нет! — Сережа не хочет его слушать, протискивается между дверью и Олегом, топчась на упавших куртках, упирается руками в стены, жмурится до слез и не смотрит на лицо Волкова, не желая видеть извиняющееся выражение его физиономии. Ему только поджатого хвоста не хватает и жалобного скулежа, ну просто анекдотичная ситуация, мелькает в мыслях Сережи, когда Волков тараном прошибает его и выходит на лестничную площадку. Бетонный морозный холод, прошивающий стопы Разумовского, не сравнится с жаром в его груди — там словно снова горит Белый Дом. Довольное лицо Ельцина на танке мозг изменяет на морду Олега, грустную и тупую. — Куда ты пошел, Волков! А ну развернулся! Урод моральный, контуженный… Олег! Его голос срывается, все, о чем думает Олег — не позволить себе остановиться, потому что, замри он хоть на секунду, Сережа заставит его остаться. Лязгнувшая с металлическим звуком дверь подъезда обрывает стук сердца Сережи. Он, облокотившись на обшарпанную стену, еще долго смотрит вслед ушедшему Олегу, ожидая, когда со всех сторон послышится пресловутое «Розыгрыш!». Утро отвечает ему мрачной тишиной. 31 декабря Сережа на ногах целый день: суетится за двоих, носится по всей квартире, пытаясь одновременно развесить по окну гирлянду и нарядить елку, режет оливье без колбасы, но с парой сосисок, вполуха слушая «Иронию Судьбы». Убирается с энтузиазмом, но не смеясь с каждого неловкого движения и вообще почти не улыбаясь — с уходом Олега, кажется, на войну отправились и его эмоции. Скупые улыбки и тусклые мутно-голубые глаза напоминают Ане скорее старика, чем всегда амбициозного и несколько самодовольного Сережу, но, когда она заявляет ему об этом, Разумовский только отмахивается. Имя Олега в этом доме табуируется, как имена террористов-смертников. Сережа ставит три тарелки и три бокала, но, замешкавшись, доставляет четвертый. Со всех ног мчится к двери, когда слышится звонок и улыбается чуть разочарованно Ане и Косте. Они с сочувствием подмечают про себя пустующее, но накрытое место, но ничего не говорят вслух, лишь переглядываются обеспокоенно и безнадежно. Шутки громкие и матерные, песни только веселые, пить начинают заранее, и алкогольная завеса позволяет Сереже ненадолго отвлечься от своих мыслей. К двенадцати кажется, что происходящее — один бесконечный сон, и завтра с утра он проснется под гортанный родной храп. Только одну зубную щетку в ванной и заправленную раскладушку Сережа принимает за оплошность мозга: во снах мелкие детали часто меняются и перемешиваются. — Пишите быстрее желания! Сейчас куранты забьют! — Аня вскакивает с места и резко вытаскивает салфетку, рассыпая все вокруг. Сережа тянет руку за своей. Раз. Кривым размашистым почерком Разумовский выводит на бумаге, дырявя ее в некоторых местах, одно простое предложение. Два. Ручка перестает писать на середине, и Сережа, ругая весь свет, вырывает другую у Ани. Три. Аня обиженно дует губы и показывает другу средний палец, но Разумовский с мастерством профессионала игнорирует ее. Четыре. Костя сжигает свое желание и бросает его в бокал, протягивая зажигалку Ане. Пять. Сережа кусает ногти, мечтая лишь о том, чтобы сраная Анина бумажка подожглась побыстрее. Шесть. Пламя, наконец, обволакивает Сережину записку. Он смотрит на нее завороженно, но, почувствовав жжение на кончиках пальцев, бросает в шампанское. Семь. — Да сбудутся все наши желания и надежды! Восемь. — За Новый, 1995 год! Девять. Олег крестится, наверное, первый раз за свою жизнь. Переглядывается с солдатом, сидящем рядом с ним за укрытием, и ободряюще ему улыбается. Десять. Шампанское бурлит и пенится подозрительно смешно, Серёжа хочет пригубить его, но Аня ударяет по ладони. Одиннадцать. Обсчитавшись, Костя кричит «Ура!», и все подхватывают его клич, чокаясь бокалами и залпом выпивая их содержимое. Двенадцать. Над головой раздаются первые выстрелы.