Бошетунмай

Март Ладони Олега бессистемно перемещаются по спине Сережи, слегка царапая давно не стриженными ногтями, Сережа совсем по–змеиному шипит и извивается, матеря Олега и клича его дешевым порнушником. Пытаясь не запутаться в ногах и руках и не упасть мимо дивана в порыве несуразной, но колко искренней страсти, они целуются, пожалуй, дольше положенного, отрываются только чтобы коротко усмехнуться и бросить быстрый взгляд вокруг: бессмысленный, потому как Олег все равно умудряется наступить на гвоздь и взвыть прямо в губы Серёжи, не сразу понявшего, крик боли это или похоти. У Сережи почти кружится голова, когда, опустив глаза, он видит проколотую почти насквозь ступню и словно бы целое кровавое озеро вокруг. Испуганно моргает и, не отстраняясь от шока, неразборчиво лепечет и мычит совсем как ребенок. Пустая трата драгоценных секунд болевого шока, прекрасно осознает Олег, но все равно не спешит отпустить Разумовского и мысленно плюет на себя с высокой башни – размяк, как кисель, превратился в тряпку, еще немного, и Сереже можно будет протирать им свои драгоценные фиалки. – Потанцуем? – Женщина, я не в том возрасте и положении, чтобы выплясывать с вами пируэты. Водку тащи, че застыл–то? Голову в песок спрятать не хочешь? Сережа надувается и отступает на кухню, пока Олег несуразно допрыгивает до кровати, стараясь не беспокоить покалеченную конечность, – очередную в коллекцию, – насмешливо думает он, невольно с толикой далекого сожаления осматривая культю. Сережа появляется в комнате с бутылкой водки на перевес, и выглядит он абсолютно ужасно: боязливо ссутулится, поправляя лохматые отросшие патлы, и смотрит нерешительно на заляпанный паркет и боевое ранение. – Прикинь, если ты от заражения сдохнешь, какой это будет маразм. – Пал жертвой твоей неопрятности. – Я предпочитаю слово «любви». Когда спиртовая струя падает на рану, Олег кусает руку без пальцев, предусмотрительно решая, что покалечить ее не так жалко, как вторую, и широким движением отталкивает Сережу. – Дегенерат, а гвоздь вытащить?! – А так этим я должен заниматься? Олег смотрит на бесполезного Разумовского взглядом, каким мать одаривает сына в момент, когда осознает, что Эйнштейном ее троечнику стать не светит; тяжко вздыхает, ругаясь под нос низким басом, и перебирается к телефону за два неуклюжих прыжка. Через сорок минут они трясутся в кузове скорой помощи, неловко переглядываясь и путаясь, скомкано сообщая наспех придуманную версию: дескать, хотели прибить портрет Ельцина к стене, но Ельцин, как человек от народа, отказался от таких почестей. Молодой медбрат усмехается, глядя на них сквозь зеркало заднего вида. Этот март нельзя назвать аномально жарким, но четыре часа, проведенных в очереди на прием к врачу, выжали из Олега и Сережи последние соки. На приеме Олег практически не говорит, Сережа бормочет уныло и противно тянет гласные – врач цокает, критически осматривая рану, выписывает Олегу антибиотики и отправляет своей дорогой, напоследок клича фееричными дураками. – И как ты такой подбитый пойдешь митинговать? – Задумчиво спрашивает Сережа вечером, красной гуашью малюя на ватмане. Олег хмурится – он, конечно же, не отговаривал Разумовского от его очередного патриотического порыва, но перспектива самому стать частью этого масштабного идиотизма его никогда не прельщала. Старается не проявлять своего облегчения, наигранно пыхтит, почесывает подбородок, покалывая подушечки пальцев об успевшую вырасти жесткую щетину, дует на челку и тяжело переворачивается с боку на бок, потешно отставляя раненную ногу. – А антибиотики? Как без них, прописали же. –Да на мне, как на собаке, все заживает. – Что–то я отросших пальцев пока не вижу, – Сережа хмыкает, пуская быстрый настороженный взгляд на Олега, но ровные алые буквы реющего политического лозунга быстро возвращают все внимание к себе. Олег радуется, что Сереже придется отказаться от перспективы митинга – еще один спокойный вечер в их полупустую копилку обеспечен. Олег лечится и правда поразительно быстро, Сережа не может не подивиться, отчего же тогда дыра в мозгах не затянулась годам к двенадцати. На следующий день Волков корчит из себя инвалида, выпрашивая грубую Разумовскую заботу, про себя смеется каждый раз, когда, тяжело выдыхая, Сережа поднимается с дивана по очередному поручению летально раненого. Через сутки Олег, чувствуя жалость к измотавшемуся на всех фронтах Серёже, переходит на костыли и от любой помощи отнекивается, но, справедливости ради, предложения подсобить поступают не то чтобы ежеминутно. Еще через день Олег выглядит почти как новый, не порозовевший и продолжающий прихрамывать, но все равно довольный и счастливый. Нагоняй от капризного Сережи принимает со смиренной улыбкой, ухмыляется, по–звериному огрызается, когда Сережа бьет его по рукам – чесать незатянувшуюся рану все равно, что заряжать пистолет, направляя его на себя. – Ну как поживают вояки? – Аня с мандаринами на перевес, не разуваясь, врывается в комнату, оставляя за собой шлейф дождевого запаха. По пятам следуют успевший вымахать в статного, грубого и неопрятного кобеля Шурик и Костя, несколько теряющийся на фоне своего пса. – Солдат воюет, а жена дома горюет, – хохочет Олег, и Сережа, закатив глаза, нарочито небрежно кидает ему майку. – Он меня задрал, ей–богу, еще одно его скорбное «принеси воды», и я за себя не отвечаю. – Как будто ты когда–либо этим занимался, – хмыкает Аня, и Волков с энтузиазмом ей вторит. – Нашли друг друга, парочка, – злобно шипит он и, спотыкаясь о подвывающего Шурика, траурно тащится на кухню ставить чай и разливать щи. Сережа знает все виды смеха Олега, у него их только два: искренний и тоскливо задавленный. Гортанный рокот из соседней комнаты наталкивает на мысль о том, что с ним Олег не смеялся так уже очень долгое время, и Сережа с удивительной для себя рассеянностью проливает маслянистую жидкость из половника на пол. Передергивает плечами, покусывая нижнюю губу, и старается вернуть себе безмятежный вид, но глухое уханье сердца спрятать за маской спокойствия упорно не получается. – Константин, – заплетающимся языком ровно в семь вечера заявляет Олег, для усиления со стуком ставя стакан на стол. Костя, почти дремлющий на плече у Ани, вскакивает то ли зашуганно, то ли взбалмошно и хлопает глазами, – могу я усыновить вашего Александра на неделю? Обещаюсь добросовестно выгуливать и заботиться, как о себе родном. – Ты себя–то родного когда последний раз выгуливал? – Сережа ощущает острую нужду встревать в каждый разговор, не позволять Олегу чувствовать себя комфортно, когда он, Разумовский, молчит в стороне. Олег скептически поднимает бровь, скашивая пьяный взгляд на Сережу. – Тебя изначально таким токсичным запрограммировали, или это приобретенное? – Вы когда золотую свадьбу праздновать будете? – Дашь усыновить Александра, тогда и посмотрим. Жена детей любить должна. – Никакого Александра в этом доме не будет, пока тут живу я, – Сережа скрещивает руки, по–петушиному нахохлившись. Олег безрадостно вздыхает и тянется за коньяком. – Вот видишь, еще не обвенчаны, а уже никакого тебе Александра… Костя хмыкает, переглядываясь с Аней, но она, кажется, слишком увлечена своими ногами. Напряжение перетекает в еще один круг наполненных стаканов, стаканы – в горло, в какой–то момент Сережа ловит себя на том, что не помнит прошлые десять минут. Решает, что на этом его персональное застолье завершается: засыпает, вполуха пытаясь разобрать разговоры более стойких товарищей с кухни. Олег героически держится еще два часа, лежа на постели ни рыбой, ни мясом, его позеленевшее трупное лицо источает кротость и обреченность, но он молчит, лишь глухо постанывая сквозь сжатые челюсти. Сережа прошивает взглядом за ночь помутневшую рану на ноге и синеву, разросшуюся вокруг. – Паленую что ли притащил… Тебе че принести? – Воды. И… – И? – Воды. Сережа кивает и возвращается с кухни с двумя стаканами – Олег выпивает их залпом и снова падает на подушку, устало закрывая глаза. Сережа готов поклясться, что его температурит, но на предложение позвонить врачу Олег только отмахивается, тяжко переворачиваясь на бок. – Отосплюсь – пройдет. Собачья шкура дала сбой. Это становится ясно, когда к вечеру от Олега остается только бледное потное пятно скулежа и уханья. Сережа в очередной раз сокрушается на тему того, что Олега давно надо перестать слушать, что о себе он знает только если надо поссать, что Олега вообще пора вернуть на планету, с которой его балластом скинули прямо под ноги Сереже. Олег под его раздраженный шепот заживо разлагается. Вторая поездка в скорой вышла чуть менее забавной, Сереже стыдно слушать нападки врачей и смотреть на умирающего Олега, корчащегося в приступе лихорадки. Осознание всей серьёзности ситуации приходит только тогда, когда двое крепких медбратьев перетаскивают Волкова на каталки и везут в палату как срочника. Сережа семенит прямо за врачами, пытаясь разглядеть в безучастном взгляде Олега хоть проблеск адекватности, но обессилевший Олег лишь медузой расплывается по койке. В палату Сережу не пускает, и он, поругавшись со всеми, остается в коридоре, мерить шагами узкое пространство и ненавидеть себя. Сережа успевает задремать, но его будит низкий горбатый старичок, тормоша за плечо. Сережа удивлённо хлопает большими синими глазами, силясь понять, где он находится. – Вы с Волковым Олегом Давыдовичем? – Я. – Родственник? Друг? – А какое это имеет значение? Врач хмыкает, поправляя сползшие круглые очки. – Жить будет ваш пациент, но это он, конечно, умудрился запустить. – Запустить что? – Сепсис... Заражение крови. – А чем оно вызвано? – У Сережи падает сердце, потому что ответ очевиден. Мужчина, кажется, считает так же. – Видимо, не родственник. Он гвоздем ногу пробил, антибиотики не принимал, вот тебе и результат. Ничего, мы сделали ему переливание, пару недель полежит в больнице и будет, как огурчик, – заметив посеревшее лицо Сережи, поспешно добавляет доктор и хлопает Разумовского по плечу как–то совсем по–отечески. Сережа почти не реагирует, наспех благодарит и, узнав даты посещений, покидает больницу, до дома добираясь пешком ближе к утру. Маленький апокалипсис почти разносит квартиру в щепки, но Сережа вовремя прерывает свое затухание: воюет Олег сейчас только со своей безответственностью, главное сражение проводится совсем недалеко, город Москва, 2–й Боткинский проезд, дом 2, метнуться туда, как на рынок сходить. Все это Разумовский повторяет себе, как мантру, по утрам и вечерам, когда от тоски и стыдливого одиночества становится совсем невыносимо. – Серег, я ж в шакальей норе, ты куда это протащил все? – А что ты предлагаешь: напильник в булку засунуть и радоваться? Олег закатывает глаза и мямлит что–то несуразное, Сережа отключает свою способность слушать и слышать, только улыбается надменно и самодовольно. Олег не хочет подпитывать его бахвальство своей благодарностью, но перестать глупо таращиться в набитый провизией пакет кажется непосильной задачей для несостоявшегося Героя России. Олег вытаскивает на удивление мягкий тульский пряник, – конечно, абсолютно запрещенный в его состоянии, – и опрометчиво прячет оставшееся добро в тумбочку. Сережа успевает заметить уже стоящую полупустую банку с яблочным соком. – Это что за гос. программа такая? – Аня забегала перед работой вчера, не знаю, как она эту бандуру протащила, но поблагодари ее еще раз от меня при встрече. – Непременно, – и скрежет ревности, прошившей воздух, звучит досадно и нелепо. Рядом с уже пустой банкой из–под сока вырисовывается еще одна, натюрморт украшают мандариновые корки, у Сережи вена набухает уже при виде одной только полуприкрытой тумбочки, но он молчит, закусив щеку и щипая себя за источающую пары агрессии душонку. Больничная койка со временем приобретает очертания ложа Дездемоны, в какой–то момент Сережа перестает таскаться сюда каждый день, будучи уверенным, что от одиночества Волков не горюет. Правда вновь на стороне Разумовского. Последний день волчьего заточения решают отметить на дому. Аня сайгаком скачет к Волкову после работы, а дальше – к Сереже, Сережа за весь день перемещается разве что от холодильника к дивану. На вопрос, почему Костя решил отказаться от их торжества, Аня отмахивается совсем уж шаблонным «работа». Сережа не настаивает. – Я тебя очень люблю, ты же знаешь? У нее заплетается язык. Сережа громко смеется, обнимая плачущую от пьяной нежности девушку. – Знаю, знаю…Сорокоградусная любовь – штука убойная. – Не издевайся! Плечо его футболки намокает от девичьих слез. Сережа продолжает хихикать над истерикой, смешанной со смехом и пьяной отрыжкой. Ловит свое отражение в угловом зеркале: на обнимающихся смотрит сутулый юноша с серым лицом и тонкими, потрескавшимися губами, в голубых глазах – метель. Сережа давно принял решение. Он тоже очень сильно любит. Встречать Олега никто не приехал. Волков совсем не удивляется, когда на крыльце больницы его встречает лишь промозглый мартовский ветер, в конце концов, с точно таким же он живет под одной крышей круглый год. Парадоксально, кроме сквозняка, шуршащего в груде хлама и лениво перелистывающего страницы недочитанной книги, дома Олега больше никто не ждет. Он проходит по всем комнатам, зачем–то открывает и закрывает дверцы платяного шкафа и, не найдя даже следа своего испорченного Виктора Франкенштейна, опускается на кровать. Олег ждет преданно и верно, как пес, но к моменту, когда замок громко щелкает, Волков уже дремлет. Движения Сережи кажутся слишком отточенными для живого человека, он машинально закидывает ключи в плетеную тарелку, устало скидывает с себя ботинки и даже не предпринимает попытки стянуть мокрую, пахнущую мужским одеколоном крутку. Шапка, съехавшая на острый лоб Разумовского, закрывает ему вид, но тихое сопение и бормотание из зала растапливают подмерзшее сердце Сережи, и он ощущает, как любовь растекается топленым маслом по его обиженному существу. Разумовский все сделал правильно. Он падает на скрипящую раскладушку рядом с спящим полусидящем положении Олегом и кладет свою голову ему на плечо, с наслаждением закрывая глаза. В конце концов, даже если Олегу отрубят ноги, он все равно приползет домой. Единственная задача Сережи – расчистить путь. Июль – Я все еще не могу понять, что такого случилось у Ани с Костей, что они не поехали в самый последний момент! Мы эту поездку планировали полгода, кто так поступает? – Разве нас это касается? – Сережа бездеятельно хрустит сушками и неопределённо пожимает плечами, стараясь не смотреть Волкову в глаза. Олег давно заметил перемены в его поведении, но по началу все легко списывалось на загруженный график – теперь же, когда Разумовский вторую неделю торчит дома, бесцельно проводя свой отпуск в праздной апатии, игнорировать его вялую физиономию становится не столько невозможно, сколько опасно… для собственного благополучия. Олег потирает переносицу и садится напротив Сережи, протягивая к нему руку: Сережа кладет свою ладонь на большую шершавую волчью лапу скорее по инерции. – Над городом сегодня облачно? – Наигранно бодро начинает Олег. Сережа вскидывает бровь и смотрит на него, как на умалишенного: первая стена обороны. Сколько еще таких засечных черт выстроил Сережа в своей душе? Вероятно, его двоичный код дал сбой, потому что Олег не припомнит, когда Сережа позволял сказать себе меньше, чем сто слов в минуту. – Сходим на ВДНХ? Слышал, что они теперь входят в какой–то… альянс выставочный, мало ли, что там открылось… Сережа усмехается и, прожевав последнюю сушку, наконец–то поворачивает голову к Олегу. В его взгляде нет недавней отрешенности, Олега снова прошивают насквозь две лукавые пуговицы, голубые, как лоскут неба, виднеющийся за девятиэтажками их всегда мрачного района. Волкову становится легче, пока Сережа не открывает рот – после становится тошно. – С каких пор ты стал интересоваться искусством? Я всегда думал, что из искусства ты можешь оценить разве что детские рисунки мелками. – А с каких пор твой любопытный нос перестал интересоваться всем миром? – Голос Волкова раздраженно дребезжит, он срывается, и тут же тушуется, чувствуя, как Сережа медленно убирает свою руку. Разумовский поджимает губы, но не уходит в оборону. Он машинально тянется за сушкой, но подушечки пальцев нащупывают только крошки: на такие же песчинки с недавного времени раздробилось его сердце. – У вас что–то случилось с Аней? – У нас? Ничего. Я давно говорил ей, что им с Костей нужно серьезно поработать над своими отношениями… – Так значит это все–таки касается тебя? – Не ерничай. Сережа хмурится всего на долю секунды, но Олег не успевает считать горькую вину, сверкнувшую в его бледных глазах. Сережа не дает Волкову вставить свое веское слово, он вскакивает с места и с притворной радостью восклицает: – Так что там с ВДНХ? Тебя мама не учила, что нельзя разбрасываться словами? – Какая такая мама, Серый? – Наша общая, Олег, Родина Мать! Пошли, а то я скоро спекусь тут… напомни, как ты додумался снять квартиру на солнечной стороне? Олег молчит, решая не напоминать Разумовскому, что солнечная сторона была одним из десятка обязательных пунктов при выборе квартиры: «чтобы мозги не покрывались плесенью!». Глядя на то, как беспечный Разумовский вертится перед зеркалом, примеряя очередную яркую футболку, Волкову становится ясно – не помогло. Сентябрь, 850–летие Москвы. – Не позволим! Это исторический памятник, это архитектурная веха! Его нельзя сносить! Щеки Разумовского редеют советским знаменем. Еще теплое солнце ранней осени поджигает его волосы, потемневшие после лета веснушки соединяются в искры, и весь он похож на вот–вот готовящееся разорваться пушечное ядро: похоронный залп в честь исторического наследия. Кажется, что собственная смерть вызовет в Сереже меньше эмоций, чем снос пары кирпичей вековой давности. Разумовский весь состоит из парадоксов: рожденный в Союзе, презирающий социализм, либерал, ненавидящий сытых свиней за правительственной кормушкой, он, еще вчера рассказывающий Олегу об ужасах крепостной России, сегодня выходит на защиту ее достояния, в бесполезной борьбе против танков новой демократии. «Будущее строится на фундаменте прошлого, а не на его костях», – именно эту фразу в жаре бросил распалившийся Сережа, выходя из дверей их квартиры. Олег даже не пытался его остановить – бессмысленно. – Будь осторожен, только и всего, – шепчет в голове Разумовского хриплый голос Олега. – Вы бездушные скоты! – Кричит Разумовский, и Олег в его душе устало вздыхает. – Саныч, ты милицию вызвал? – Ага, уже едут. – Можете натравить на меня хоть целое государство, кровь с ваших рук это не сотрет! Мародеры, ублюдки, сегодня вы потеряли свое человеческое лицо! Сердитые крики заглушаются ревом мотора. Сережа с отчаянием смотрит, как одетые в яркие костюмы рабочие, отвернувшись от него, такого маленького на фоне правительственной наковальни, подгоняют машину к входу Соловьиного Дома. Откуда–то издалека, как с другой планеты, Сережа слышит радостные крики гуляющих москвичей, их смех сливается с неутешным плачем самого Разумовского. На виске Разумовского вздувается вена. Он тяжело дышит и, кажется, перестает отдавать себе отчет. Шаг, второй, кроме отчетливо яркого рабочего костюма перед глазами Сережи не остается ничего, и он, как бык на красную тряпку, несется вперед, сбивая несчастного и, впрочем, ни в чем не виноватого строителя с ног. Сережа не сразу чувствует боль в кулаках, не сразу понимает, что его почти невесомое тело оттащили и скрутили, не понимает и не видит ничего, кроме того, как история рассыпается в пыль, и тоскливый вопль поколений гремит в ушах единственного не оглохшего от беспорядочного городского шума: в эту секунду Разумовский мечтает только о том, чтобы перестать быть. На заднем сидении милицейской машины он сидит, нахохлившись. Ему не хочется говорить, но молодой лейтенант с широкой челюстью и яркими голубыми глазами то и дело оборачивается к нему, и в какой–то момент Сережа не сдерживается: – Что!? – Да вот пытаюсь понять, белку ты словил, или всегда был того? – Я отказываюсь говорить без своего адвоката, – Сережа гордо вздергивает нос и отворачивается к окну, старательно игнорируя смешки водителя: – Ну, значит, помолчим! В отделении душно и грязно. Желтая лампочка, сиротливо освещающая обезьянник, неприветливо мигает, приглашая Разумовского разделить ее унылое одиночество. Сережу мутит от запаха в клетке, но он стойко держится, не позволяя себе потерять лицо. В своем представлении Сергей – очередная жертва беспощадного репрессивного жерла, в глазах остальных – городской сумасшедший. Пускай! По крайней мере совесть самого Разумовского чиста, и только в мутном отражении на него отчего–то смотрит разочарованное и замученное чужое лицо. Нет. Родное. Сережа вздыхает и мысленно извиняется перед иллюзорным Олегом. Разве ему не привыкать вытаскивать Разумовского из подобного рода передряг? Разве впервой? Разве не тем они сильны, что не отказываются друг от друга, несмотря ни на что? Очередной раз политическая воля оказалась сильнее эмоциональной привязанности, в очередной раз здравый смысл заглушен протестом буйной морали, в очередной раз «осторожное» Олега разбивается о «пламенное» Сережи – так будет сегодня, так будет завтра и в далеком «затем», пока смерть не разлучит их: Сережу и его извращенные принципы. Поверить в то, что какая–то смерть может встать между ним и Волковым у Сержи отчего–то не получается. – Воды можно? – Если попросишь вежливо, – с усмешкой отвечает все тот же лейтенант, поправляя сползшую на глаза кепку. Сережа давится возмущенным вздохом: – Имя и должность! Я буду жаловаться. – Да сколько влезет. Лейтенант Гром. – Я тебя запомнил, Гром. – Как же я теперь буду спать по ночам? Ожидание выводит Сережу из себя. Он уже позвонил Олегу, и теперь оставалось только сидеть и терпеть презрительные смешки и снисхождение. Больше, чем несправедливость, Сережа ненавидит только напыщенность и самомнение у тех, кто ничего из себя не представляет. Четыре стены, металлические прутья, сиплый смех сторожей, Данте наверняка обсчитался, когда прописывал круги Ада и забыл добавить десятый – ГУ МВД России по Московской Области на Никитинском переулке. Сережа мнет виски и с ненавистью оборачивается на своих собратьев по несчастью, пьяные сомнительные граждане слабо походят на борцов за справедливость, в своей жизни они боролись разве что за последний стакан горячительного. Тяжелее этих сорока минут, проведенных в удушливом запахе перегара, был разве что 1995–й, но эти четыре цифры Разумовский давно вычеркнул из своего сознания. Когда Сереже кажется, что он готов повеситься на собственном шарфу, к двери подходит Гром. Он ухмыляется себе в воротник и открывает дверь, демонстративно пропуская Разумовского вперед: – Карета подана, пришли за тобой, Махатма Ганди. Ждите повестку в суд и не шалите больше, уважаемый. Разумовский вылетает из клетки и, задев Грома плечом, проносится к выходу, уже готовясь высказать Олегу все, что он о нем думает. Наверняка он решил проучить его, раз так задержался! Никаких завтраков, никаких просмотров телевизора по вечерам, никакой уборки, никакой стирки, никакого чая и никакого пива, он не получит ни–че–го, пока не осознает, в каком положении оказался Сережа, пока ждал, когда Олег соизволит за ним приехать. Закатное яркое солнце слепит после полумрака обезьянника, Сережа щурится и с наслаждением вдыхает свежий воздух. Он молчит еще несколько секунд, не оборачиваясь на сигаретный дым, чтобы дать Волкову ощутить каждый колкий укус его собачьей совести. – Волков, тебе такой пиздец. Как ты мог так задерж… Аня смотрит на него стеклянными глазами. Ее уставшее лицо похоже на лик Мадонны, на плечи Сережи падает тонна похороненной где–то внутри вины. Он замирает, не в силах подобрать слов, но Аня не дождается, пока Сережа придет в себя. Она бросает окурок на землю, топчет его острым носом туфли и, не отводя глаз, произносит с ледяной ненавистью: – Ты сраный предатель. Москву накрывает шквал праздничных возгласов, Сережу разрывает первый взрыв фейерверка.