Бошетунмай

Январь Олегу становится хуже. Эти три простых слова неказисто размазаны по дешевой, почти продырявленной ручкой бумаге. Сережа долго смотрит на написанное им предложение и в итоге широкими быстрыми движениями перечеркивает слово «хуже». Пишет проще: хуево. Олегу становится хуево. С характерным звуком листочек резко вырывается из блокнота, комкается и летит в урну под столом, услужливо поставленную Волковым несколько дней назад. С многочисленной макулатурой в ней соседствуют огрызки карандашей, порванная по периметру пачка «Атаракса» и упаковка из-под презервативов. Олег лежит сзади и бесцельно щелкает каналы в глупой надежде наткнуться на какой-нибудь футбольный матч или, если удача вдруг повернется к нему лицом, — хотя Сережа был уверен, что она давно потеряла в своих списках номер их квартиры, — повтор «На Дерибасовской хорошая погода, на Брайтон Бич опять идут дожди». Разумовского почти тошнит от его тупого бессмысленного выражения лица. Это все «Атаракс», штука мерзкая, пожирающая все Олегово существо и не выплевывающая даже косточки, даже одного суставчика, который Сережа мог бы взять в руки, приложить к своему вытянутому худому лицу и, вздохнув, с уверенностью сказать — вот он, Олег Волков собственной персоной, самый настоящий и ничуть не переработанный таблетками и воспоминаниями. В какой-то момент Сережа решает, что «Атаракс» — это оружие массового поражения, массово поразившее его сорок квадратных метров родины. — Давай погулять сгоняем или выпить? — Не хочу, Серег, я засыпаю. — Ты всегда засыпаешь. — Ты тоже. — Ты знаешь, о чем я. Сережа устает ругаться, и теперь их перебранки выглядят так же лениво и тягомотно, как все существование Олега последние пару месяцев. Разумовский наблюдает за ними из отражения и без былого энтузиазма замечает, что и он сам больше напоминает какой-то отголосок человека, хотя в жизни не выпил ни единого успокаивающего. Каналы на фоне заканчиваются, и шум человеческого голоса резко переключаются на белый. Лучшего саундтрека к их дикого рода семье Сережа не придумал бы и сам. Олег не спешит переключать, смотрит прямо в рябь экрана и задумчиво мнет бледные тонкие губы. — Завис? Волков, ты завис? Волков? Сережа оборачивается к нему, и его сердце непроизвольно сжимается от вида взгляда на две тысячи ярдов. Почти завороженно Сережа наблюдает за тем, как одинокая, словно бы наигранная, слеза катится по острой скуле, стекая ниже, к едва заметной носогубной складке и пропадает где-то в районе уголков губ неизвестным солдатом, проложив соленую влажную дорожку другим сослуживцам. — Олег… — Я не плачу, я, блять, не хочу плакать. — Я знаю, Олег, ты не плачешь, — Сережа устало вздыхает, тут же кусая внутреннюю часть щеки в осознании собственной непозволительной черствости. Первое время он и сам переживал с Олегом все его приступы, на собственной шкуре ощущал каждое болезненное воспоминание и проживал их по кругу, снова и снова, сейчас же это превратилось в рутину. Тяжелее всего от того, что Олег прекрасно понимает чувства Разумовского. Сережа перебирается на кровать и силой заставляет Олега лечь рядом, обнимая его за шею. Он не хочет думать о том, насколько потешно и несуразно они выглядят, но, поглаживая Олега по волосам, все равно бросает взгляд в зеркало и тут же отводит его, силясь осознать собственное идиотское положение. — Ты не понимаешь, я не хочу, я не контролирую, — голос Олега совсем не дрожит, и на секунду Сереже кажется, что он успокоился, но мокрый ворот собственной футболки лучше слов говорит об обратном. — Я тебя не осуждаю. — Я осуждаю себя. Сережа ненавидит себя за то, что абсолютно бесполезен в этой ситуации и в этом доме, что у него нет денег на должное лечение, что он вообще позволил Олегу тогда зачем-то уйти. Больше всего презрения к себе в нем вызывает тот факт, что состояние Олега действительно причиняет ему неудобство. Ночью он необъяснимо долго смотрит на заснувшего рядом беспокойным сном Олега и на полном серьезе борется с неожиданно пробудившимся в нем маниакальным желанием задушить Волкова подушкой прямо сейчас и окончить его страдания. Когда только что выпитая утренняя таблетка еще не успевает подействовать, Олег отдалённо напоминает самого себя — ворчит, бренчит на гитаре, иногда даже смеется. Сережа использует эти моменты, чтобы поддерживать их только родившуюся, но уже измученную романтическую связь. Он не хочет брать на себя ведущую роль, предпочитая демократию, но инициативность Олега вынуждает действовать решительнее привычного. Он улыбается кокетливо и смеется насмешливо-иронично на каждое замечание Олега, лезет обниматься и целоваться даже тогда, когда Олег корчит мины и отпихивается от него, переползая на другую сторону кровати. Сережа учится находить своего рода романтику в этих сумасшедших играх. К полудню запал убывает, Олега все чаще клонит в сон, он живет от энергетика к энергетику. Постепенно пакетики чая на их полке уступают место растворимому кофе. Сережа не возражает уже хотя бы потому, что перестает видеть в этом и каком-либо ином выражении чувств смысл. Вечером от Олега остается только темная немытая шевелюра, виднеющаяся из-под слоев одеял и простыней. Сережа пытается записывать происходящее в тетрадь, но происходит настолько ничего, что страница так и остается наполовину пустой, наполовину испещренной неподдающимися дешифровке узорами. — Может, нам стоит обратиться к специалисту? Сережа очень аккуратно начинает этот разговор очередным морозным утром. Он долго выжидает, прежде чем задать столь провокационный вопрос, наблюдает за поведением своего подопечного, изучая его, как натуралист изучает какое-нибудь вычурное насекомое, тщательно подбирает слова и аргументы, дожидается максимального участия Олега в происходящем вокруг, но, когда приходит время, его мозги словно промывают. — В смысле? — Ну в прямом, Волков, к психиатру пойдем… в смысле, к психологу… терапевту, который, ну, поговорит и сделает что-нибудь, э-э… За деньги, я имею в виду, то есть, к врачу, который берет деньги. — Нет. — Да почему?  — Мы уже были у невролога. «И он прописал тебе препараты для погружения себя в анабиоз», — со злостью думает Разумовский, но прикусывает свой язык — Олег, как дикое животное, вроде бы доверяет тебе и подходит к вытянутой руке, но дернись слишком резко, тут же метнется в сторону.  — В поликлинике, Олег. Платные врачи — это другое дело. — Ничего они нового не скажут, а срубят больше, чем наши с тобой жизни вместе стоят. — У меня есть деньги. Я откладывал на компьютер. — Тем более нет… по сколько ты откладываешь, что мы его еще не купили, кстати? — По столько, чтобы хватало на твои таблетки! — Нет, мы никуда не пойдем, я справлюсь сам. — У тебя отлично получается, — сквозь зубы бурчит Сережа, но отступает, не сдаваясь и не умывая руки. Он подойдет к Олегу завтра, обнимет его со спины и прошепчет еще несколько слов про терапевта. Послезавтра будет стучать в ванную, через неделю подсунет брошюры и объявления. Сережа стратег, а не тактик, Сережа знает, что война выигрывается не одним сражением. Олег в спешке собирается на работу — только что подкинули, понимает Сережа и, кинув быстрый взгляд на часы, отворачивается к стене, снова погружаясь в поверхностный чуткий сон. Ему снится Волков из 93-го, побитый, но с горящими страстью к жизни глазами. Даже во сне Разумовский мечтает вернуть те нелепые по меркам сегодняшнего дня проблемы. Треск старого телефона еще советской закалки вырывает Сережу из сладостной дремоты. Он подрывается с места, пыхтя и матерясь, и поднимает трубку с желанием убивать, однако по ходу разговора лицо его приобретает серый оттенок. Натягивает свитер поверх пижамной футболки и, не думая, хватает первую попавшуюся куртку. Ненависть к Олегу и всему, с ним связанному, гонит его уморенной постоянными перелетами птицей к какой-то стройке недалеко от Садового. В наушниках Фредди иронично тянет «I want to break free». — Где он? — Без приветствий бросается Сережа к прорабу, — Олег Давидович Волков, где он сейчас? — Это бешеный то который? А вы, попрошу, кто? — Сосед. Вы позвонили мне минут сорок назад, совсем память отбило уже?! — Так его уже забрали. Девушка его пришла и увела своего Ромео без привязи. Слушайте, я бы на вашем месте съезжал от такого соседа побыстрее. — Слушайте, я бы на вашем месте… оставался на вашем месте! Сережа на пятках разворачивается и в абсолютной прострации покидает стройку, не до конца осознавая и переваривая полученную информацию. Девушка? У Олега? Последний раз, когда он проверял, единственной девушкой Олега являлась пуля на его шее, привезенная с фронта. Прораб долго смотрит в его спину, неодобрительно покачивая головой: «Все они там поехавшие, Семен, с молодёжью вообще что-то не то пошло. За Зюганова проголосую, помяни мое слово, за Зюганова. Не было таких в СССР…». Дома Сережу встречает громкий смех и стук стекла. В глубоком шоке Разумовский проходит на кухню за тем, чтобы обнаружить на ней пьяных не в себя Аню и Олега, лепечущих друг другу что-то на непонятном трезвому человеку языке. — О, Сереженька вернулся… — Аня, опираясь на плечо Волкова, с трудом поднимается и падает Разумовскому в объятия. Неужели у него нет других друзей, думает Сережа в этот момент, придерживая ее извиняющееся тело и глядя сверху вниз на Олега. — Представляешь, Олег полез в драку, а я мимо проходила, увела его. Вот везение то, да? Они же его и убить могли, ты бы видел. Но меня то бить никто не станет. — Невероятная случайность, в час ночи девушке гулять возле стройки. Пути Господни, — язвительно замечает Сережа, — а мне кто звонил? — Я попросила позвонить и предупредить, что мы приедем, но они, видимо, неправильно поняли. — И с хуя ли ты в драку полез? — Он… — Я, наверное, спрашивал у Олега, — Аня тушуется, слыша незнакомую доселе сталь в, казалось, уже родном высоком голосе. Отступает на пару шагов и присаживается к Олегу, опасливо глядя прямо в Сережино лицо. — А я должен отчитываться? — Когда меня будят посреди ночи звонком с твоей работы и просят срочно приехать, чтобы забрать разбушевавшегося помешанного долбоеба, да, я думаю, ты должен отчитываться. — Думай дальше. — Ребят, да чего вы в самом деле? Нормально же все обошлось. Сереж, давай с нами, посидим, поговорим, успокоимся все, бешенная ночка выдалась. Сережа поджимает губы, глядя на них то ли с осуждением, то ли с безразличием — он сам не успевает разобраться в собственных эмоциях, но усталость от вечных скандалов и натянутых струнами их покоцанных душ отношений берет верх. — Не сегодня, мне-то завтра на работу, если вдруг забыли. А вы че хотите делайте, мне похуй. Лежа в кровати он слышит приглушенные голоса, звучащие то встревоженно, то легко и непринужденно. Сережа засыпает под их мерный нескончаемый шелест. С утра они разговаривают, как будто ничего не произошло, Сережа привычно приносит Олегу таблетку и стакан с водой, спрашивает о самочувствии и, получив ответ, уходит за еще одной пилюлей — теперь парацетамола. Олег не провожает его на работу, но Разумовский знает, что связано это исключительно с отходняком. Они выходят на улицу вместе с Аней и доходят до метро, где прощаются чуть напряженно, но все равно тепло, и разъезжаются в разные стороны. День проходит в атмосфере уныния и серой обыденности, ничем не заинтересованный Олег встречает его дома на диване. Сережа даже не утруждает себя приветствием, только каравеллой плывет в ванную, где скребет себя почти час, не чувствуя ни йоты расслабленности под горячими струями сточной воды. Засыпают, обнимая друг друга, Сережа умудряется закинуть на Олега ногу. Олега выгоняют со следующей халтуры из-за его «некомпетентности», как выражается интеллигентного рода низкорослый мужичек, но Сережа прекрасно понимает, что под «некомпетентностью» подразумевается абсолютная невменяемость. Еще пара происшествий, и Олега перестают звать на любого рода мероприятия, оставляя Сережу за тягловую лошадь. Идя на работу и содрогаясь от холода, Разумовский со смехом подмечает, как кардинально поменялись полюса: вот он на своих узких плечах тянет все их выживание, спотыкаясь и падая через шаг и совсем не походя на когда-то бегущего веселой рысцой Олега. Иронии ради Сережа возвращается домой с пакетом печенья, но квартира встречает его оглушительной тишиной, затаившей в себе что-то устрашающее. — Волков? Молчание становится красноречивым ответом. Сережа делает пару нерешительных шагов, нервно сглатывая, когда до его слуха доносится прерывистое дыхание из ванной. Он не стучится, только с усилием дергает ручку, почти вырывая ее, и наблюдает картину воистину едко глумливую: Олег, дрожа и не то рыдая, не то смеясь с ножом у запястья смотрит на свою руку и даже не пытается отреагировать на Сережу. — Если ты сейчас не положишь эту херню, клянусь, я сам тебя прирежу, — шипящим севшим голосом выдыхает Сережа, делая шаг к Олегу и собственноручно вырывая нож из рук не сопротивляющегося Волкова. Откидывает его в сторону и, не понимая, что делают люди в таких ситуациях, залезает в ванную, с тяжким вздохом кладя голову на дрожащее предплечье. — Олег, ну ебаный в рот, в самом деле? На следующий день он увольняется. Коллеги смотрят на него, как на придурка отборного сорта, Сережа и сам понимает, насколько куриные у него мозги, но вид безнадежного и будто бы бракованного Олега не дает забрать заявление, пока еще не поздно. Прибыв домой, первым делом Разумовский пичкает Олега таблетками и с комом в горле наблюдает за тем, как постепенно Волков увядает на еще один день. — Уволился? Ну теперь это мудрый Разумовский, которого я знал всю жизнь! — Даже сарказм из его уст звучит недостаточно наигранно и резко, Сережа абсолютно не чувствует себя задетым. — Да, уволился, потому что я не окончательно обдолбал себе все мозги, чтобы оставлять поехавшего не контролирующего себя человека одного в своей квартире. — Нашей квартире, Серег, и ты не забывайся. — О, не бойся, мне это точно не грозит, я-то не воевал. Олег поднимает на него полный презрения взгляд, и Сережа содрогается от мысли о том, что первой за множество дней искренней эмоцией Олега становится такая неприкрытая ненависть к нему. — Да, ты не воевал, и ты ничего не знаешь о том, что это значит — быть по ту сторо… — И тебе не обязательно было знать, Волков, вот что я тебе скажу. Знаешь почему? Потому что никто, блять, никто не просил тебя воевать! — Если тебе так сложно смириться со всем этим, то я могу уйти. Олег хмурится и чуть заторможено вылезает из-под одеяла, но упавший перед ним Сережа преграждает дорогу. Олег замечает, как сжимаются кулаки Разумовского, и рефлекторно поднимает свои руки в попытке защититься. — Второй раз один и тот же трюк не прокатит, Волков. Сегодня я уволился, а завтра мы идем к врачу. К специалисту, которого я выбрал. За деньги. — Где ты их возьмешь? — Возьму накопленные. — Не возьмешь. — Почему? — Потому что их нет. Сережа зависает на несколько мгновений, хлопая круглыми удивлёнными глазами, пока Олег безразлично падает на спину и утыкается в потолок, не то коря себя, не то засыпая. — В смысле нет? — В прямейшем. — И где они? — Я их вложил. — Куда ты их вложил? — В акции «МММ». Сегодня я юнга, завтра — капитан, слышал? Сережа бросается к месту, где прятал сбережения, но вместо внушительной стопки денег находит кучу бумажек и жалкие остатки, даже не четверть собранной суммы. Сережа ловит себя на том, что, заикаясь, смеется. — А это на мороженое оставил, да? Какой заботливый, ох, Олег, какой же ты блять у меня сука заботливый. Он смотрит на разметанного по всему дивану Олега, на пачку таблеток на прикроватной тумбе и считает рубли в дрожащих руках. Поднимается с колен и, схватив «Атаракс», швыряет его в урну, но, подумав немного, берет ее всю и, открыв окно, выбрасывает ее содержимое прямо на улицу. Олег ошарашен настолько, насколько может быть ошарашен в этом состоянии — Сережа усмехается. — Ты все равно идешь к врачу. Я займу у Ани, у Кости, у гребанного Ельцина, но ты пойдешь к врачу, Олег, а на это мы едем отдыхать. Апрель Они едут отдыхать. С кучей пакетов, набитых едой и теплыми вещами, с гитарой без чехла, висящей на плече у Олега, с целым рюкзаком пива и обезболивающих, с легким духом и веселым настроением, с газетой на коленях Разумовского, на которой большими буквами напечатана новость о смерти Джохара Дудаева. Олег улыбается загадочно, глядя на проносящиеся из окна поезда деревья, Серёжа не может отвести от него задумчивого взгляда. Врач, ведущий его дело, лестно отзывался о выдержке Олега и, пускай он не был доволен их решением отправиться в путешествие так рано, Сережа почему-то был уверен, что с Олегом все будет крайне нормально. В конце концов, после пусть и нелепой, но все-таки попытки суицида и «МММ», что может быть хуже? По крайней мере он улыбается. И смеется, и шутит, и хмурится, и злится, и кричит, и дерется, и играет на гитаре, и ест, и читает, забавно водя носом, и спит, не ворочаясь, и обнимает крепко, и смотрит преданно и благодарно. — Куда пялишься? — На себя. Серег, я такой брутальный с этой щетиной, уверен, что выдержишь ее еще две недели? — Тебя семнадцать лет выдержал же, уж с этим как-нибудь справлюсь. — Семнадцать? — Как чувак с красным дипломом тебе отвечаю, семнадцать. — Ну и изговнился же ты за все это время. — А ты пожирнел. — Мне было 9, дети имеют свойство расти. — Мне было 11, дети также имеют свойство взрослеть. Они выходят на небольшой, практически незаметной станции «Петушки». Олег десять минут курит, наблюдая, как дым плавной струей вздымается в темное, еще не освещенное ранним утренним солнцем небо. Сережа усаживается прямо на асфальт, свесив ноги с платформы, и жует бутерброд с копченой колбасой, купленной специально к их туру. — Ты знаешь, куда дальше? — Поймаем попутку, поедем по шоссе, где-нибудь выпрыгнем. Все просто, как два пальца в… ну как, чики-брики и в дамки. — Волков, порой мне кажется, что до знакомства со мной ты срок мотал. — А потом перевели в колонию строгого режима, да? — А потом на исправительные работы отправили. Они улыбаются, не глядя друг на друга, но друг другу. Бодрящий еще не потеплевший ветерок продувает свитер Сережи, однако он может с уверенностью сказать, что так тепло ему не было уже очень давно. Курящий Олег, отвернувшийся, чтобы зажечь сигарету, похож на того человека, за которым Сережа наблюдал в далекие времена, пытаясь починить «Беларусь». Он порывается спросить, не знакомы ли они с Олегом часом, но останавливает свой беспощадный ребяческий флирт. В их положении молчание имеет больше смысла, чем любые разговоры. Водителя, согласившегося прокатить их несколько километров, зовут Митя, у него длинные сальные волосы, обгрызенные ногти и совершенно прекрасный музыкальный вкус, как кажется Олегу, сидящему справа от него и подвывающему громко поющей «Арии». Сережа, примостившись сзади у окна, плюется желчью, но, наблюдая за дорогой в каком-то медитативном состоянии, шепчет губами слова «Возьми мое сердце». — Там ваша база. По дороге пойдете, не пропустите. Удачи, пацаны, природа тут закачаешься просто. — Спасибо, Митенька, брат. Может, свидимся еще! — Олег хлопает его по плечу изуродованной ладонью, и водитель задерживает на ней заинтересованный взгляд. — А где это тебя так порубило? — А, это? Да на работе, полез под станок, тупой был, вот и расплачиваюсь. — Да все мы за молодость тут мытаримся. Я вот эту красотку вожу уже двадцать лет, а мог бы петь. Ты знаешь, я пою ничуть не хуже Кипелова, — Митя с потерянной улыбкой хлопает по рулю и, задержавшись на секунду, трогается. Олег еще стоит некоторое время и машет на прощание, пока Сережа, закусив губу, пытается найти нужные слова. Олег ловит его расфокусированный взгляд и, по-дружески толкнув, молча проходит вперед. Их встречает директор базы и лично провожает до полуразвалившегося, стоящего без фундамента на земле деревянного одноэтажного домика. Показывает две небольшие комнаты, учит, как правильно смывать — чуть нажать, отпустить и подождать, а затем дожать, Серёжа будет помнить этот алгоритм всю оставшуюся жизнь. Под кроватью они находят мышеловку. Директор, замешкавшись, объясняет, что раньше тут водились мыши, но сейчас уже ничего не осталось, да и вообще, не в лесу живности бояться. Он дает им большой старый кусок ткани: «Повесите на окна, вздохнете спокойно без комаров», оставляет пару рулонов туалетной бумаги и, получив залог из паспортов и ключей от квартиры, уходит, пожелав удачи. Олег от дома в полном восторге, Сережа передергивает плечами, наблюдая, с каким ребяческим энтузиазмом Волков изучает найденное под их порогом осиное гнездо. Они спускаются на пляж после шести, отсыпаясь весь день, и если Серёжа, намочив ступни, резонно подмечает, что здоровая не отмороженная задница важнее десятиминутного сомнительного удовольствия, то Олег, не раздумывая, несется в воду и падает, воя от боли. — На мель сел, Волков? — Да иди ты, — потирая ушибленный подбородок, Олег проходит чуть дальше и наконец ныряет. Сережа наблюдает за ним с берега, то теряя из вида, то снова натыкаясь на него где-то далеко за буйками. Сколько Разумовский себя помнил, Олег всегда любил плавать — и всегда далеко, как бы сильно на него не ругались воспитатели. Сережа в свою очередь плавать умел лишь там, где вода не поднималась выше уровня груди, этого ему хватало сполна. — Водичка бодрящая, Серый, погнали! — Безмерно рад за вас обоих, но я, пожалуй, воздержусь. Вечером сидят в местном гибриде столовой и бара, распивая единственное довезенное до этого захолустья пиво. Сережа все причитает, что можно было сгонять до домика и взять свое, но Олег затыкает его, намекнув, что они здесь отдыхают, а не занимаются бухгалтерией. Выпивший Волков пытается флиртовать с барменшей, вызывая всеобщий смех, а ночью в душе они ломают мыльницу и разливают кучу воды вокруг кабинки. Несколько размазанных по стенке трупов насекомых, обнаруженных с утра, напоминают о ночных похождениях, и, чистя зубы, Сережа вполголоса извиняется перед ними, не до конца понимая, почему он чувствует, как постепенно краснеют его всегда бледные щеки. Олег стоит в большой летной куртке, доставшейся ему от сослуживца, и машет газетой перед мангалом, периодически проверяя мясо на готовность и отгоняя комаров, обнаглевших настолько, чтобы игнорировать дым от костра. Они уже успели накатить, и Сережа умудрился пролить на мясо водку и пару раз затушить костер, поэтому Олег пребывает в возбужденном раздражённом настроении духа, но Разумовский, виновато притаившийся в беседке рядом с их домиком, не способен быть предметом негодования слишком долго. — Извиняюсь за задержку, — с издевкой хрипит Олег, вываливая в металлическую тарелку поджаристые еще дымящиеся кусочки мяса. — О, не переживайте, — вторит ему Сережа, тут же хватая один и, обжигаясь, бросая его на стол, накрытый одноразовой, — и использованной уже третий или четвертый раз, — клеенкой, — горячая, зараза. К их домику подъезжает натужно скрипящая машина, и оттуда, совершенно счастливые, выскакивают Аня с Костей и, к удивлению Сережи, маленький щенок неизвестного происхождения. — Это Шурик, наш сын и наша гордость, — важно заявляет Костя, указывая на вертящегося вокруг ног Олега и тявкающего с упоением пса. Они с Волковым тут же находят общий язык, и так выясняются две вещи: в детстве у Олега была собака, а у Сережи на них аллергия. Напиваются быстрее обычного, и Аня в своей слезливой манере жалуется на возраст, на Костю, на погоду, на здоровье, на Сережу, жалующегося на ее извечные жалобы. Олег с Костей и собакой уходят гулять, но в скором времени Волков прибегает домой и, извиняясь, забирает гитару, уносясь в неизвестном направлении, Сережа с Аней обнаружат их в чужом домике, распевающих советские песни с каким-то пожилым мужчиной. Олег, надрывно тянущий «Взвейтесь кострами», вызывает у Сережи приступ истеричного смеха, и они умудряются поссориться, но Сережа извиняется слишком искренне, пока никто не видит, и противиться этому Волков не в силах. Они допивают все запасы алкоголя еще до полуночи и шумной пьяной компанией в сопровождении не затыкающего Шурика магическим образом доходят до столовой, где будят все ту же барменшу и закупаются еще на пару часов, улетая, но обещая вернуться. Женщина хмыкает, но оставляет дверь незапертой. Глубокой ночью четверо, не считая собаки, обнаруживаются на песке, лежащими в пьяном забвении и наблюдающими непривычно яркие звезды, в Москве их весьма паршиво заменяют фонари. Они обнимаются, крича «капуста», Олег бесится с собакой на мели, Сережа с Костей делают ставки на то, кто вырубится первым — выигрывает Костя, поставивший на своего сына пятьсот рублей. У Сережи денег не оказывается, и, чтобы отдать долг Косте, он занимает у Ани. Андроповы уезжают к пяти утра, все еще немного пьяные, но хотя бы выспавшиеся. Сережа засыпает практически мгновенно, Олег еще лежит какое-то время, то поправляя его отросшие волосы, то просто глядя, как постепенно мир вокруг оживает под лучами поднимающегося солнца. В конце концов, он тоже проваливается в необычно глубокий спокойный сон, и так заканчивается его двадцать седьмой день рождения. — У вас на Кавказе рецепт шашлыка вместо сказок на ночь читают что ли? — Уплетая четвертый кусок, с набитым ртом бубнит Сережа. Олег сначала улыбается, но, поняв, что Разумовский не шутил, тут же серьезнеет. — Ты же знаешь, что я не кавказец, да? — Да? Блин, конечно, я знаю, Олег, о чем ты. Я знаю, что ты… русский? — Промах, — Олег качает головой, начиная получать от этой игры в «Поле чудес» мазохистское удовольствие. — Э-э… еврей? — Да ладно тебе! — У тебя отчество Давидович, что ты хочешь от меня, маленький детдомовский безродный мальчик! — А сколько лет мне исполнилось? Мой любимый цвет? Автор? Моя любимая группа, Серег, какая моя любимая группа? — Двадцать семь. — Что «двадцать семь»? — Тебе исполнилось двадцать семь. — Это синий, Гайдар и «Король и Шут», к вашему сведению, Сергей Разумовский, любитель «Queen», красного и Солженицына. Сережа не сдерживает смешка, ловя от Олега убийственный взгляд. — Что? — Гайдар, правда? — Мне всегда нравился «Тимур и его команда». — А, этот Гайдар… — И я татарин. — Точно. Я это знал, просто дразнил тебя. Сдавая домик, Сережа почти плачет. Они уезжают отсюда какими-то другими, Разумовскому начинает казаться, что неделю своей жизни он провёл не на туристической базе для тех, у кого нет денег на Сочи, а в буддийской секте, но то ли этот сосновый воздух, то ли общество почти прежнего Олега, то ли выработавшаяся стойкость к комариным укусам, то ли еще множество чего-то необъяснимого и незаметного в Москве, вызывают в его душе революцию. Олег приезжает домой абсолютно перерожденным, чистым человеком, и однажды ближе к маю тайно посещает церковь, где исповедуется перед батюшкой во всех своих грехах. Проходится по периметру помещения, задерживаясь возле икон, до этого всегда смотрящих на него с укоризной, но теперь совсем не трогающих и не вызывающих эмоций, — несмотря на это, он послушно целует одну из них, — а, надышавшись пропитанным церковными свечами воздухом, быстрым шагом выходит на улицу. Дома Сережу почти тошнит от его нежности и сопливости, и, скуля из-за обилия свалившегося на него внимания, Сережа внезапно для себя признается Олегу в любви. На следующий день Сереже поступает предложение о работе. Он долго колеблется, но Олег силой выталкивает его за двери их дома, не дав застегнуть рубашку до конца и нормально затянуть галстук. В последний день апреля на работу выходит и Олег. Вечером они картами разыгрывают, кому первому делиться впечатлениями о прошедшем дне. Эта партия в дурака становится их новой традицией. Июнь — Они все — политические куклы, марионетки с чревовещателем за спиной, они ничего не значат, а единственные важные фигуры просто уроды! Я не хочу возвращаться в СССР, но второго пожара Белый Дом не выдержит, понимаешь? — Ну так не ходи. — Я не могу, Олег, это мой гражданский долг! — Это и мой гражданский долг, но я же не иду. — Тебе не понять, ты татарин… Сережа со смехом уворачивается от летящей в него скомканной салфетки. Он мучается с этой дилеммой уже две недели, и уже две недели Олег мучается со сходящим с ума Сережей. Возможно, вещи и вернулись на свои места, но Волков слишком привык быть больным в их дуете, чтобы так резко взять на себя свою изначальную роль. Сережа ходит по комнате кругами, путаясь в высоком мягком ворсе нового ковра — прислали на день рождения старые товарищи. Он был прожжен с края и чуть выцвел посередине, поэтому Олег догадывался, что кому-то просто было жаль выкидывать такую вещь, однако их квартира и без того давно была похожа на кабинет школьного завхоза, поэтому ни у Разумовского, ни у Волкова не возникло никаких вопросов с тем, чтобы принять подарок. — Знаешь, я все-таки схожу. Посмотрю, может, даже не буду голосовать, может, проголосую. Послушаю, что скажут люди, почитаю… В конце концов, там продают вкусные пирожки и кильку в томатном соусе. Я обожаю кильку в томатном соусе, а ты? — О, жить без нее не могу, — саркастично бормочет Олег, но Сережа, принимая его ответ за чистую монету, искренне и даже счастливо улыбается. — Вот видишь? Всем только лучше. Олег никогда не мог и, как он догадывался сам, вряд ли сможет понять, почему Сережа настолько озабочен политической стороной их жизни, когда вокруг так много других вещей, о которых стоило бы переживать. Например, у них заканчиваются макароны, и Олег с каким-то животным желанием хочет машину. Конечно, он не высказывает своих мыслей — не под горячую руку Разумовского, — однако наблюдает критично и неодобрительно за тем, как постепенно фигура Сережи исчезает за поворотом. Сережа возвращается домой через два часа, натужно смеясь — он забыл паспорт и просто шлялся по улице, решая, стоит ли за ним возвращаться, или это судьба. Спустя три недели, в июле, они сидят на кухне и пьют за переизбрание Ельцина: «Король умер, да здравствует Король!», — пьяно восклицает Сережа. Олег отвечает ему взаимностью.