Darkside

Чульсен

Мрачные коридоры вели одинокого путника меж узких и сырых стен, спешно когда-то покрытые грунтовкой. В этой части подземного города редко кто бывал, безликие души Кихто особо не ходили в этой части города, находившейся на нижних этажах, потому что тут текли грунтовые воды, и они банально боялись того, что однажды стены не выдержат напора, и вода пробьётся, затопив все. Ветки электрической сети давно не проверялись здесь, поэтому тусклый и мерцающий свет немногим мог осветить путь страннику. Здесь было более-менее тихо и спокойно, чем на этажах выше, где кипела жизнь, и где-то вдалеке, а может и близко — определить было достаточно тяжело — слышались капли, разбивающиеся о поверхность рыхлой земли, более напоминавшую уже пыль. Путник укутался в темный и мешковатый балахон, покрыв голову глубоким капюшоном, тем самым скрыв лицо. Частью накидки он прикрывал нижнюю часть лица и шёл вперёд, освещая дополнительно себе путь факелом. В бликах огня светились глаза его, будто два янтаря на солнце. Они, кроме опасности, ничего более не несли в себе. Мужчина оказался в тупике, уперевшись в стену, преграждающую его путь вперёд, опустился на корточки и пролез через узкий проход под ней, оказавшись в полной тьме, облизывающей его с ног до головы. За этой стеной не проникала далее электрическая сеть, об этом месте никто не знал из членов Кихто. Тайный проход, ведущий во тьму, в неизвестность. Звук разбивающихся капель увеличился. Он зажег повторно факел в правой руке и осветил пространство вокруг. Тьма рассеялась в диапазоне нескольких метров от него, продемонстрировав пустую и обширную комнату, заполненную песками, пылью и паутиной. Развалины колонн и плит украшали это место подобно интерьеру. Убрав от лица ткань от части балахона, он переместил факел в освободившуюся руку и двинулся вперёд. Свободное пространство медленно перетекало в коридор, поднимающийся плавно наверх. Вокруг валялись скелеты непонятно каких существ, обитавших на нижних этажах Чульсена, а также скелеты самих его жителей. По мокрым стенам, осыпающихся от времени, бегали мерзкие насекомые, путаясь в своих норах и паутине. Не обращая на это никакого внимания, путник все шёл вперёд, наверх, туда, где звук капель становился все громче и громче, а запах сырости только усиливался. После пятиминутной ходьбы в такой обстановке внешний вид стен стал превращаться в более рельефный и покрытый зелёным мхом. Вдали стал просачиваться свет, тусклый и слабый, будто в конце туннеля, дающий непрошеную надежду на лучшее. Все так же поднимаясь наверх, иногда карабкаясь и перелезая огромные камни, что с обратной стороны дороги вели наоборот вниз, туда, где тьма окутывала и звала в свои объятия, будто любовница в свою холодную постель, мужчина прошёл остаток пути, и перед ним открылась просторная пещера, которую когда-то пытались сделать под просторный и светлый холл. Валявшиеся колонны и плиты были тому доказательством. Звук воды стал четким, сталактиты бросали длинные тени от небольшого света, врывающийся из бывших и давно разрушенных природой окон. Перепрыгивая редкие ручейки холодной воды, путник погасил факел и вышел через арку. Перед ним открывался вид на разваливающиеся арки, в отверстиях которых плелись вьюны и многочисленные разновидности растений и грибков. Воздух тут был чистым в отличии от пыльной пещеры и коридоров Чульсена. Вздохнув сладостный и кружащий голову от большого количества кислорода воздух, мужчина в блаженстве прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Дыша полной грудью, на его губах заиграла еле заметная улыбка. Какой бы не была природа — она прекрасна всегда, даже в паразитах-растениях и во мхе с плесенью, что окутал это место, как родной дом. Повернув голову вправо, в глаза путнику упал тонкий луч света закатного солнца, проникающего через маленькую щелку старой балки арфы. Ручейки тут будто окутали это место, срастаясь в бушующий поток холодной воды, стекающей дальше, неся своё существование безликой прохладностью и брызгами капель по лицу и телу. Беззаботно опустив ногу в гладь тихо стекающей пока воды, мужчина пошел дальше, наслаждаясь окутывающей прохладой, что будто языками лизали его кожу через одежду, смывая и унося прилипшую пыль. Он пошел вперед по широкой лестнице, построенной давно, и лучи солнца заиграли на его темной фигуре, пробиваясь через листву и обрушившиеся арки, играя в солнечного зайчика. Поток воды снимал усталость, мужчина наслаждался, пока шел вперед, к своей цели. Он проделал большой путь, отступать нет смысла, да и желания не было никакого уходить из этого уголка, маленького и разваливающегося, но дающего сердцу мужчины надежду, а душе — спокойствие. Будто все сети, соединяющие его с подземной жизнью, с членами его большой семьи Кихто и со своими мыслями, обрубились, заполняя тело тишиной, замедляя пульс, гоняющий кровь по артериям, и вытесняя мысли, как рой жужжащих пчел, из головы. И как они могли продать свою свободу? Как они позволили отказаться от природы, от теплого солнца, от душистых растений, от славных животных? От воли и простора, в конце концов. И поместить себя в пыльное и пропахшее сыростью место, где от недостатка кислорода иногда задыхаешься и где нет возможности наслаждаться красотой прекрасного мира, что буквально у них находится над ними же, добровольно запереть себя во мраке и тишине. Об этом тайном проходе, выводящем на незастроенный когда-то главный вход в Чульсен, никто не знал. А если и знали — время стерло эту информацию, как вода камень. Большие рубчатые столбы, белые каменные плиты, белый мрамор и украшенные витражом большие окна потеряли свою прелесть и внешний вид. Окна были побиты, а гуляющие ветра создавали гул и шорохи повсеместно, все крушилось и ломалось, а природа лишь усугубляла положение, уничтожая медленно, но верно былое величие этого места. Ей подвластно всё. Вход был величественным и громогласным, и даже несмотря на то, что большая часть была уничтожена, сейчас это место приобрело лишь больше шарма, свою изюминку, то, что притягивает и заставляет трепетать внутри. Люди Кихто должны гордиться своим маленьким, но достоянием, но вместо этого они даже не знают о его существовании, потому что тогда, триста лет назад, главы Шинсондо попросили о конфиденциальности существовании их, Кихто, и чтобы ничто не привлекало глаз людей, постройка была остановлена и заброшена, завалена камнями, чтобы никто извне не смог, если найдет, пробраться внутрь. Вместо этого вход был построен черти где и был замурован огромными железными дверями, откуда никто не мог выбраться наружу, а снаружи — внутрь. По склону вниз, куда вода стекала бурным потоком, мужчина шел медленно, не спеша, перебираясь с камня на камень, аккуратно ступая, чтобы не поскользнуться на них. Выбравшись оттуда, он свернул направо, где был склон, на который он стал забираться, хватаясь руками за корешки, выглядывающие из-под земли, дабы не потерять равновесие и не упасть в холодный поток позади себя. Он забрался на верхушку и, переведя дыхание, осмотрелся из-за образовавшегося укрытия холма. На той стороне, внизу, была компания людей, облаченных в черные рясы — они сидели вокруг разгорающегося костра — уже начало смеркаться — и негромко обсуждали что-то, услышать их было невозможно с такого расстояния. Доносились лишь отрывки каких-то фраз и смех сидящих. Они готовили поздний ужин на костре. Пятеро мужчин и палатки недалеко от них, спрятанных в кроне ветвистых деревьев. Мужчина, тяжелым взглядом проглядев каждого, начал неспешно спускаться к ним, аккуратно цепляясь на ветки и корни, дабы не покатиться кубарем. С нелепой стороны показывать себя — табу, он должен держаться эту маску отчужденности и здравомыслия, граничащих с, по его мнению, качествами лидера. Люди завидели нежданного гостя и поднялись к нему навстречу. Мужчина подошел к ним ближе и опустил свой длинный капюшон, скрывающий его лицо от посторонних. Появилась неловкая тишина: мужчины в рясах не знали, как реагировать на пришедшего к ним человека. Чон Хосок — глава этой компании, вышел вперед и распростёр руки в стороны, внимательно следя за гостем и улыбаясь ямочками, и произнес наигранно весело: — Ким Намджун! Какая честь, ты решил проведать «Отреченных», — улыбка сошла с лица, и оно приобрело опасное выражение. Брови сведены на переносице, глаза горят недобрым огнем. — Чем же мы удостоились ею? Оставшиеся отреченные потянулись к оружиям в кожаной кобуре, висевшие на их поясе, и с младшего Кима не спускали глаз, враждебно блестевших в бликах языков пламени. — Я пришел с миром, — спокойно сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Да что ты говоришь, — сарказм полился из губ Хосока. Он невзначай достал аккуратный и заостренный на конце кинжал и повертел в руках, проверяя на остроту и поглядывая на непрошеного гостя. Губы исказились в усмешке. — Как мы можем поверить тому, кто прислуживает самому главе Чульсена? Хосок подошел ближе к Намджуну, наклонил голову изучающе в бок и начал обходить его со всех сторон, словно рассматривал раритет на выставке скульптур. Нам нервно передернул плечами, но не сдвинулся с места. Он не имеет права показать себя с слабой стороны — удел лидеров.А он — лидер, им станет и в последствии будет не один десяток лет. Хмыкнув, он расправил плечи и с хитрым прищуром посмотрел на главу отреченных. — Этот самый прислужник главе готов выдать вам всю необходимую информацию и перейти на вашу сторону, работая на два фронта. Так что вместо того, чтобы угрожать мне своим ножиком для еды, лучше бы выслушал и принял мои условия. Интерес вспыхнул в глазах Чона и отразился в перешептываниях его соратников. Намджун внешне не показывает, но он чувствует, что выиграл эту маленькую победу, приблизился ближе к цели — он смог поймать на удочку того, чья армия после поможет ему в войне. — Что ж… Я тебя внимательно слушаю.