Кошатница

"Из динамиков магнитофона, шелестя, струится бесплотный голос. Странный, немелодичный, но завораживающий. Трудно разобрать слова, они не складываются в осмысленные предложения, это просто декламация каких-то бесконечно повторяющихся обрывков фраз. Мне отчего-то нравится. – Кто это? – спрашиваю я Русалку. – Кошатница, – отвечает она. – А гитара? – Крыса, – так же коротко отвечает Русалка. Я откидываюсь на подушку и снова смотрю в потолок, на фонарики. В ванной комнате шумит вода. Уже третий час. Шесть дней до выпуска. – Знаешь, – говорю я, когда песня кончается. – Наверное, к ней в самом деле приходят гости. Хотя, думаю, пытаться встретить их не стоит. Это только ее. – Да, – кивает Русалка. – Я знала, что ты так скажешь." *

      Кошатнице редко задавали вопросы. Крайне редко... Наружные и не догадались бы, что в спальне живёт четвёртая девушка.       Чаще всего Кошачья мама лежала молча и совершенно неподвижно на матрасе в глубине комнаты. Полностью зарывшись в ворохе одеял и комках мятой одежды. На вершине пёстрой и мягкой горы в любое время суток можно увидеть пепельно-серых котов. Кошек в комнате могло быть больше. Но эти, как три грозовые пушистые тучи, сидели исключительно на Кошатнице или в непосредственной близости от её тела.       Вот один из солдат шерстяной гвардии, царственно поджав лапки, щурит медовые глаза. Другие кошки спят на креслах и матрасах, уютно свернувшись клубочком и прикрыв мордочку хвостом, чтобы не слепил свет. Некоторые выпрашивают у гостей аппетитные кусочки бутербродов, нагло протягивая вверх лапу с когтями и равнодушно позёвывая.       Три серых, пушистых, дымчатых кота – особенные. Они могут проделывать совершенно невообразимые вещи. Открывать и закрывать двери тумбочки и ящики Кошатницы. Приносить нужные предметы в зубах к её матрасу. Задергивать шторы, с помощью шнура. Разве что кофе не умеют варить и не вышивают крестиком.       Про Кошатницу в такие моменты легко было забыть. Если она сама того хотела. Чаще, все лишь мечтали стереть из памяти её образ, правда, без особых успехов. Ведь избавиться от пронизывающего до костей, требовательного взгляда Кошатницы, если та желала общения, было почти невозможно.       Только в подобных ситуациях, чтобы, с одной стороны, не напороться на острое лезвие её зрачков и на начало допроса, а с другой – поддержать дружескую атмосферу, Кошатнице всё-таки задавали вопросы. Самые нейтральные и невиннейшие из всех возможных: – А когда у тебя появились котики? – Как ты научила их проделывать все эти штуки? – А у тебя есть среди них любимчик? Она отвечала, порой ограничиваясь презрительным хмыканьем. Когда же Кошатница была в духе, то могла рассуждать часами. Ответ становился тягучим и пространным, наполненным витиеватыми сравнениями и красноречивыми паузами. – Коты? Да сколько себя помню в Доме, так и были, – нежно, с хрипотцой вытягивает Кошатница. – Они меня любят. Кошки всегда выбирают тех, кто не навязывает своего общения, – голос меняет тональность и становится резким. – Тех, кто не будет их тыкать мерзкими пальцами, воняющими ацетоном. И голосить при этом всякие сюсюканья, чмокая намалёванными губами, – она замолкает, брезгливо сверкнув взглядом в сторону собеседника, потом стряхивает с себя котов и переворачивается на другой бок. Те тут же занимают прежние позиции на её плечах и бедре. – Научить-то нетрудно, когда ты сама не можешь дотянуться до кружки рукой, взять её пальцами, или выйти прогуляться. Когда твои конечности – мёртвые, непослушные, сухие ветки. И если впереди у тебя бесконечная жизнь древесного пня, вросшего своими корнями в обоссаный матрас. Сама поневоле начинаешь думать, как кошка на дереве. И спать, как они, по пол дня.       А любимых нет. Они все слишком разные. И в тоже время, все неповторимые индивидуальности, в отличии от некоторых человеческих субъектов, окружающих меня, – она обводит ледяным взглядом присутствующих. – Я ощущаю их на животном уровне. У кошек между собой тоже есть имена, но не такие, как у людей. Вот для тебя этот кот кто? Серый Барсик, распластавшийся всей своей тушей по матрасу. А на самом-то деле, он Аристократ. Кот, который не позволит себе неуважительного поведения. Тот, кто сечёт серые Тени. Тот, чьи вибриссы чувствуют наступающий швах раньше других. Тот, от кого всегда пахнет добычей и уютом. С лапой Печатью. И хвостом заметающим Трещины. И это всё – его имя, в переводе с кошачьего, – она кивком головы просит сигарету, кто-то сердобольный вкладывает ей в губы уже зажжённую. Кошатница садится, прислонившись спиной к стене. Сигарета тлеет, зажатая в углу рта. А взгляд Кошачьей мамы уже уплыл куда-то далеко, по неведомым тропинкам, истоптанным мохнатыми лапками. Видно, что заговорит она теперь не скоро.       Внешность Кошатницы описать довольно сложно. Глаза серо-зелёные. Или ярко голубые? Что-то среднее, зависящее от освещения, настроения смотрящего и хозяйки жёсткого взгляда, да ещё Бог весть чего. И так во всём. Нос вроде курносый, а может прямой. Цвет волос? Его не было. Тусклые, безжизненные, длинные пряди проще всего назвать бесцветными. Неизменными оставались: острое, словно клинок, лицо, крайняя степень худобы, мёртвые усохшие конечности и перекрученный, искривлённый позвоночник.       Кошатница думает о том, что никогда не сможет объяснить людям и доли того, что чувствует. Ещё совсем недавно только три серых кота были её ногами, руками, носом и глазами. С их помощью она познала Дом. Кошатница научилась этому очень давно, после нескольких первых лет жизни здесь, среди серых стен.       Можно приловчиться заимствовать у животного его тело. Ласково попросить подвинуть чуток свой разум, чтобы там поместился твой собственный. Мягко заставить ум кошки поспать, пока ты действуешь его головой, лапами и остальным. Этот процесс совсем не похож на оборотничество. А комнатные трюки не имеют прямого отношения к магии. Просто после годов, проведённых бок о бок со своей хозяйкой, коты выучили и запомнили рефлекторно желания Кошатницы, повинуясь её еле заметным движениям и свистам.       Дом глазами котов был непередаваем и волшебен. Тёплый, многоуровневый сундук-картонка с лабиринтом дорог внутри. Вот кот выбегает в коридор. Движения лап мягки и бесшумны. Фонари бросают свои лучи сквозь стёкла на стены и пол, как отражения маленьких лун. Общий свет выключен. Лишь горящее око телевизора высвечивает белыми мазками закутанные в пледы, полулежащие фигуры девчонок. Тут всегда одинаково. Острый химический запах бьёт в нос: лак для волос, ацетон, бешеный хоровод духов и дезодорантов. Кошатница поводит усами. Эмоции сидящих тоже неизменны: доказать, добиться внимания, очаровать, схватить и обладать. Все мы одинаковы. Око гипнотизирует и раз за разом проговаривает, чем конкретно должны обладать все особи женского пола. Бежать отсюда! Вдоль коридоров, мимо несущихся навстречу полупрозрачных силуэтов-призраков. Глупцы, куда они спешат?       У стены библиотеки, прислонившись к разрисованной, пёстрой коже Дома, и запрокинув голову, сидит в коляске Лорд. В одной руке горит остаток выкуренной до фильтра сигареты. Глаза прикрыты. От него веет жаром. Кусок льда объятый пламенем медленно тает. Волосы несутся навстречу девичьему коридору. Они колышутся, обрастают листьями плюща и ветвями терновника. Принюхиваться не хочется. Кот несётся дальше.       К Перекрёсточному дивану. На нём сидят два Лога. Рядышком, соприкоснувшись плечами, как молчаливые влюблённые. В руках у Лэри зажата плитка шоколада в фольге. Конь медленно отламывает кусок и бросает в рот. На полу, рядом с диваном, валяется пустая бутылка из-под портвейна. Нога Лэри в дырявом зелёном носке, закинута на другую ногу. Остроносый, ухмыляющийся сапог стоит рядом с Логами на диване. Пахнет дублёной кожей, пóтом, дешёвым алкоголем и непередаваемым амбре от носка. Лэри вздыхает, шаря глазами по коридору: – Жизнь меняется. Мы все меняемся. – А ещё эти девчонки с Новым Законом! Зуб даю, они высосут из нас всю кровь. Вот увидишь! Только от Логов может так пахнуть. Одновременно: безмятежностью и нетерпеливым мандражем.       Надо бежать дальше. Сначала по лестницам, это дань Дому. Вниз и обратно наверх. Все лестничные проходы испещрены Трещинами между его Гранями. Только отчаянные экстремалы могут подолгу задерживаться тут. Здесь хозяйничают тёмные тени, на которые не стоит долго смотреть.       Бегом в Четвёртую. Из ванной слышен шум льющейся воды. Кто-то принимает душ. Мимо, в спальню. Слепой сидит на полу, чуть касаясь плечом края кровати. Он перебирает пальцами струны гитары и из неё льются волнами обрывки мелодий. Каждая, как отдельная история жителя Дома. Светящейся паутиной они расходятся по комнате, звеня и шурша, переливаются нитями, сверкая, дрожат в воздухе.       Табаки сидит на кровати обложившись подушками, пакетами с сухофруктами, коробочками с семенами и бусинами. Медленно, бормоча под нос, он нанизывает на нитку одну за другой бусину-семечку. Каждую из них Табаки оплетает светящейся паутиной музыкальных историй Слепого. Кошачьему глазу это хорошо видно. Бусины светятся и ложатся в перепутанные ряды, в ноги Шакала. А тот всё громче и громче начинает петь Дождевую песню.       За окном уже нет дождя. По дороге с небес он превратился в колючий снег. Последний жесток, но также необходим. Острыми краями ледяных кристаллов он сдирает с души всё старое и заскорузлое. Очищает, пусть временами слишком больно.       Глаза Табаки широко распахиваются, в них отражение всех серых стен, свет всех Домовских окон, весь бесконечный мир. Дом потягивается, топчется мягкими лапами по свежему снегу, сворачивается клубком и засыпает. Кошатница больше всего на свете любит запахи Четвёртой.

***

      В комнату набралось непривычно большое количество народа. Вот только не хватало девичника или ещё чего похуже. Пара девушек умудрилась даже сесть на край её матраса. Коты включились в ситуацию буквально в первые минуты оккупации. Удрали наружу все до единого. Предатели! Тем временем в комнате увлечённо обсуждали тему самых необходимых вещей в хозяйстве. Вроде бы так. Кошатница не была полностью уверена, так как мысли её в данный момент совершали полёт за тысячу миль от всей этой бытовой мишуры. «А ты бы, Кошатница? С какой вещью ни за что не согласилась бы расстаться?» Неужели кто-то обратился к ней? Пришлось временно опуститься на бренную землю и повернуть голову в сторону спросившей девчонки. – Ты это мне? Надо же, значит я ещё существую. Это не может не радовать. Поделись-ка… – Кошатница схватила губами протянутую ей, зажжённую сигарету, глубоко затянулась. Придвинулась корпусом поближе к стене и плечом заслонила магнитофон. – Вот если кто-нибудь из вас сподобится позарится на Это, то будет иметь дело со мной. Пусть я червяк, в вашем понимании. Но напоминаю: червяк с хорошо сохранившимися, заточенными об железные края кровати зубами. И у меня есть чем оттолкнуться для одного решающего прыжка! – Кошатница засмеялась, и её сухой, надтреснутый смех перешёл в кашель. – А ещё мои котики обязательно придут мне на помощь. Я ответила на твой вопрос?       Увидев, что её персоной больше никто не интересуется, Кошатница вновь погрузилась в мысли. Магнитофон со специальными усовершенствованиями, с помощью которых можно нажимать кнопки одним плечом. Он, кассеты, да ещё телефон для общения с жителями Дома. Коты не в счёт, они не вещи, они живые.       Магнитофон принёс один человек. Тот, думать о котором не стоит. Чтобы сердце не разорвалось на миллион рваных кусочков подгнившего мяса. Не думать!!       Кошатница нагнулась к тумбочке и загасив сигарету об грязное блюдце, выплюнула её к компании окурков. Таким же прогоревшим обрубкам, как она сама. Теперь можно лечь.       Музыка. Это то, что позволяет ей путешествовать по Дому. И остальным мирам. Сначала были только коты. Но они вечно заняты устройством своей собственной жизни. И отнимать её у пушистиков слишком часто – просто жестоко. Ведь их жизнь коротка.       А музыка… Узоры мелодии, оплетающие всё пространство Дома. Волны серебристых струн, затапливающие все щели реальностей: они стали её телом. Да, это её тело! А не тот жалкий мешок с усохшими, неподвижными, болтающимися лишним грузом, ветками-конечностями. Мешок, который валяется сейчас на матрасе, вперив взгляд в трещины почти отвалившейся штукатурки на потолке.       Недавно Кошатница поняла, что она – антенна. Антенна от старого радиоприёмника, что еле шуршит и бубнит старые сказки. Погребенный под слоем пыли на чердаке заброшенного дома. Никто даже не догадывается, что можно услышать из динамика этого приёмника. Никто не заберётся на чердак. Да и что она сможет им рассказать? Чужие тайны? Это нельзя. А своего, своих собственных историй у неё не так уж и много. И рассказать их она готова только одному человеку. Но об этом - НЕ ДУМАТЬ!

***

      Табаки, Табаки, Табаки, Табаки… Сегодня везде - один сплошной, вездесущий Шакал Табаки! Русалка вешает на шею новый оберег от него. Загадочно улыбается сама себе и тут же пропадает в пучине тёмного коридора. На батарее сушатся его выстиранные, шерстяные носки, те что Табаки давал долгожданной гостье Четвёртой, Рыжей. Со всех горизонтальных поверхностей выглядывают Шакальи подарки. «Незаменимейшие в быту и в личной жизни!» подношения всем, кроме Кошачьей Мамы. Утром Русалка пыталась выведать у Кошатницы, что та знает о Табаки. Разговаривала ли она с ним? И что-то ещё такое, заковыристое. Такие вопросы били не в бровь, и даже не в глаз. Они взрывали напалмом те крохи рассудка, которые остались внутри черепной коробки Кошатницы. Естественно, пришлось послать девочку далеко и надолго. Вплоть до самой Наружности.       В спальне даже воздух пропитался запахом Шакала. Из всех углов веет хвойной спиртовой настойкой, трубочным табаком, жжёной канифолью, лежалыми котлетами, эмульсионными красками и еще целым хороводом ароматов, которые составляют картину Шакалиного духа. Чудится, что вся одежда и одеяло пропахли им. Эта инсталляция ароматов постоянно меняется, но в ней есть неизменное: Терпкое-Единое-Целое. Кошатница напряжена до предела. Вот это самое: цельное Нечто духа Табаки не даёт ей покоя. Она лежит на своём матрасе, как свёрнутая до предела пружина в механических часах. Ещё немного, и она с рычанием подскочит до потолка и тогда… Тогда никому мало не покажется.       Взор Кошатницы падает на переплетение нескольких разноцветных проводов, ползущих по стене и оканчивающихся телефонной трубкой, оригинальной допотопной формы. Та, ещё секунду назад мирно лежащая на тумбочке между матрасами девушек, словно почувствовав взгляд Кошатницы, заливисто защебетала тонким голоском: «Приём, приём! Волкохищная Собака на проводе! Кому-нибудь требуется высококвалифицированная психотерапевтическая помощь? Ваш покорный слуга и мастер Дао…», – Крыса, застилавшая свой матрас, молниеносно сцапала трубку и прошипела: – Табаки, заткнись, сссу… Собака! И без тебя голова раскалывается. Кого тебе надо? … НЕТ, обойдёшься! … Её нет! … Рыжей тоже. Хочешь, с Кошатницей покудахтай, – и бросив рядом с девушкой телефон, Крыса, подцепив рукой полотенце, исчезла в ванной. Трубка же огласилась новым шквалом верещания: – Привет, привет! Кисунь, как поживаешь? Я, правда, надеялся поболтать с Русалкой, но мне тут открыли тайну века, что шансов почти нет… Наша Рыбка уплыла в пучину моря-океана искать своего ненаглядного ПрЫнца. Так что не о чём тут больше рассуждать… Хотя, с другой стороны, почему бы не… – голос Шакала резал барабанные перепонки и острыми иглами доходил до самого мозга. Губы Кошатницы свело судорогой, из глаз брызнули слёзы. Дикая тоска вперемешку с обидой захлестнули волной. Её тело скорчилось и выгнулось дугой. Оставалось только набрать в грудь побольше воздуха и проорать: – Слышь, ты, шерстяной рюкзак на колёсиках?! Катись к Своей Русалке! Она небось уже рядом. Сейчас к вам бежит, торопится, плавниками шевелит. А я – не она! Понял?! – Кошатница могла бы прокричать ещё о том, что сама Никогда Никуда не уплывёт, не улетит и не сможет по собственному желанию уехать отсюда даже на сотне колёсиков. И что в отличие от всех остальных, не смотря на боль и обиду, готова слушать Шакальи бредни хоть двадцать четыре часа в сутки. Круг за Кругом. Лишь бы он рассказывал эти истории именно ей, а не кому-то другому. Но… Этого она не сказала. Мир заволокло вязким, тяжёлым туманом. Он, как серая вата, лез в рот, глаза, уши. Затыкал собой все пустоты, душил и давил сверху и снизу.       Вчера она гуляла в теле кота по Изнанке. Как раз доедала молоденького мышонка, оставляя на траве в дань Лесу его кровь. И тут перед ней возникла Косая, полосатая кошка, завсегдатая их спальни. Она явно хотела что-то передать Кошатнице. В нос резко ворвался запах припоя, жжёной канифоли, изоленты и головокружительной каруселью Его запах. Косая специально потёрлась щеками, чтобы Кошатница ещё лучше уловила ситуацию: «Он там, у нас! Копошится, странные, твёрдые веревки тянет, жар и вонь разводит. И бормочет, словно сети расставляет. Страшный!» Времени на обдумывание нет. Бежать. Бесконечное покрывало сухих дубовых листьев. Коричневых, покрытых белыми крупинками инея. Они оглушительно шуршат и крошатся под лапами, как пустые скорлупки. Звук, способный привлечь хищника. Того, кому по зубам зверёк размером с кошку. Нет времени на страх. Листья всё не заканчиваются. Нестись изо всех сил! Словно белка, бегущая на месте, внутри колеса. Пространство растянулось в резиновую жвачку. Лес не хочет отпускать. Проткнуть когтями тончайшую, натянутую тетивой, плёнку реальности и ворваться в Дом. Не забуксовать на поворотах. Серой стрелой наверх.       В спальне снова тягучая вязкость. С каждым движением лап время всё замедляется и замедляется. Табаки спиной к стене, с проводами в тонких гуттаперчевых пальцах поворачивает голову к бегущему коту. Губы Шакала растягиваются в бесконечной улыбке. Так медленно, как застывает вода, превращаясь в ледяные узоры. Уголки губ стремятся доползти до ушей. Маятник жизни Кошатницы останавливается, и через миг снова начинает разбег. – Ну наконец-то! Вернулась! Откуда он знает? Впрочем, Шакал знает всё и про всех. В этом нет ничего удивительного. Лечь на неподвижное тело, потоптаться лапами, поплотнее прижаться. Что это? На груди у девушки лежит вырванный листок из тетради. На нём печатными, корявыми буквами выведено: «Я не умерла!». А в волосы заплетены кисточки из верёвок, которыми Русалка хотела украсить новую жилетку.       Переход в своё тело Кошатнице удаётся с огромным трудом. Так сумбурно она ещё никогда не возвращалась. Снова надо привыкать к тому, что конечности тебе не помощники. Голова не слушается, движения неловкие, спина и плечи дрожат. Только Табаки полон сил и оптимизма. Он тычет длиннющим указательным пальцем почти в лоб Кошатнице, браслеты болтаются по запястью во все стороны. Глаза хитро сощурены и голова быстро-быстро кивает: – Ага-ага! Я был прав. Да-да-да, я так и думал! Забираешься в голову кисок, дорогуша, гуляешь повсюду и суёшь свой мокрый нос, куда не звали. Так? А я-то ещё удивлялся: почему именно твои серые детки меня привечают? Весьма странное поведение даже для таких непостоянных существ из мира кошачьих. То притулится бочком поближе и мурчит, как паровоз. Иной раз даже нежно уткнётся мордочкой в ладонь, когда его чешешь. А в другой раз попробуй прикоснись к этому котяре – измочалит когтями и зубами, как тузик грелку. А это всё ты. Или наоборот, не ты, а кот... – Табаки подполз поближе к Кошатнице. Задумчиво водрузил подбородок на сложенные вместе ладони и вперился до невозможности серьёзным взглядом прямо в самую душу Кошачьей Маме. – Ну и что мы теперь будем со всем этим делать?       Всё это было вчера. А сегодня у неё остался лишь Его запах. Да липкий, серый туман, способный забить собой все лёгкие. Чтобы не чем было дышать и кричать.

***

– Ну и что мы теперь будем со всем этим делать?       Фраза возвращалась эхом, нашёптывала, стучала в висках чаще и чаще. Время отбрасывало сознание в тот высвеченный миг раз за разом. Требовательный взгляд, вонзившийся в зрачки Кошатницы. И десятки, сотни вариантов разворачивающегося разговора. Всё зависит от тех слов, что она скажет. Или отсутствия слов. – Иди в жопу, Табаки! – и тут же, тихонько, хрипло, – Только не уходи… Слишком поздно. Или… – Ты не терял свой оберег от сглаза? Посмотри там, вон видишь, железная коробка из под печенья. Или… – У тебя очень странные глаза, Шакал. Они затягивают в себя. Два омута, каждый размером со вселенную... Или… – Ты издеваешься надо мной? Придурок! Как можно быть уверенным на сто процентов, что это именно я такая нежная к тебе, а мой кот злобная недотрога? Может наоборот? Или… молчать и смотреть. Видеть и вдыхать запах. Обнимать и целовать глазами. Молча петь песню. И слушать дыхание.       Она знала продолжение всех нескончаемых вариантов историй. Кошатнице казалось, что все они происходили, происходят, или случатся вот-вот. Что всё это уже было с ней. И одновременно с этим, ничего подобного не было... Все вариации разворачивающейся встречи – лишь плод её больного воображения. И Табаки ей только кажется. А впереди лишь стена. Серо-голубая… Нет же, бежево-бордовая стена в лучах закатного солнца. С книжными полками поверху, с белыми кедами Русалки, брошенными второпях посередине прохода. С креслом, притуленным в углу… На нём дремлет кот, свернувшись клубком. Только задние лапки вытянул, потянувшись. А Его нет. – Ну и что мы теперь будем со всем этим делать? – в голосе Табаки звучит детская обида, требование внимания. Чтобы в конце-то концов, здесь и сейчас, подтвердили исключительность его личности. Признались, как горячо и безумно его любят. Пусть это будет сказано не теми губами. Не из той самой груди выскользнет тихий вздох. Но пусть это будет. Тут и сейчас. Хотя бы здесь… Маленький, десятилетний, самовлюблённый бесёнок. – Блин, как у вас скучно… И ты вот так и сидишь тут целыми днями и ночами, в окружении сотни кошек? Таким макаром немудрено свихнуться, дорогуша… Понятно, почему ты такая трёхнутая на голову. А! Я знаю что тебе надо! Подожди немного, я скоро вернусь…       Только не уходи! Не вернёшься. Там, за дверью – океан. Захлестнёт и больше не отпустит. Тысячи развлечений и соблазнов. В которых нет места Кошатнице. Логи, с их соревнованиями «кто дальше выплюнет жвачку», и призом победителю – коробкой из десяти упаковок солёных крекеров. Дегустация Птицами самокрутки нового сезона от Папы Стервятника. Русалка в Четвёртой расчёсывает волосы. Пряди, словно вода, струятся по столу и затапливают полы и манежик Толстого. Рыжая подбрасывает новую ветвь в огонь. Курильщик пытается незаметно улизнуть в пустой тёмный класс с выставкой Шакалиных сокровищ… Коляска застревает в проходе и предательски скрипит. В палатке Большой Птицы играют в карты: Стервятник, Лорд, Рыжий и Валет. Располагающая к себе компания. Огоньки разноцветной гирлянды заговорщицки подмигивают. – Только смертельно больная дура, может по собственному желанию полезть к такому сумасшедшему, как я. Мы оба двинутые на голову, детка, смекаешь? Может тебе погадать?       Он опять пропадает. Исчезает, снова и снова предоставляя вневременную возможность лицезреть стену напротив матраса. Последней растворяется почти Чеширская улыбка Шакала и кончик указательного пальца, направленного на Кошатницу.       Она снова в теле кота. Бежать! Гибкими, послушными, податливыми лапами отталкиваться от пола и лететь в прыжке. Как это приятно: двигаться, иметь возможность находиться в любом месте Дома, и не привлекать к себе внимания. Стремиться к желаемой точке и настигать её. Старый паркет щербат и отшлифован тысячами человеческих подошв. Вот в его трещине становится заметно нечто тёмное и живое. Свежая Тень! Если долго всматриваться в серую амёбу Тени, можно увидеть историю жизни человека. Разрозненные куски памяти, обрывки старых привычек, роли навязанные обществом, стыд и бытовые страхи острыми приправами. Этакая эфирная блевотина. Где сейчас ходит хозяин всего этого "богатства"? Хорошо ли ему сейчас, без копошащегося в кромке между досками багажа? Далеко ушёл… В прямой видимости не наблюдается. А Тень ещё сильна. Значит человека можно вернуть. Надо позвать Сенсея. Серый, усатый специалист по возвращению дурачков обратно. Небось опять дрыхнет в самом тёплом уголке Дома. Кошачья система оповещения весьма быстра...

***

– Ну и что Мы теперь будем со всем Этим делать? – в глазах Шакала горят танцующие язычки пламени, хотя в комнате нет не одного источника огня. – Ты смеёшься надо мной? Придурок! Ты уверен, что это именно Я такая нежная к тебе, а не мой кот? Может наоборот? – Дааа? Скажи-ка мне, где это водятся такие котики, что любят подсматривать за благородными мужами, которые скромно принимают душ, предаваясь уединению?       Табаки перерывает шкаф, выволочив наружу ворох своей и чужой одежды. Никто ему не мешает и даже не огрызается. Себе дороже! Итак понятно, что ванна в ближайшем будущем будет совершенно недоступна на энное количество часов. Зачем же ещё больше растягивать срок "великого" события? Логичнее попытаться воспользоваться помещением заранее. Табаки моется редко, но очень основательно. Для такого дела собирается специальный рюкзак. Еда, чтобы не проголодаться. Бутылки со странного цвета жидкостями, чтобы не умереть от жажды. Книги, для интеллектуального времяпровождения. Губная гармошка, чтобы не соскучиться. И еще весьма полезно взять кучу незаменимых предметов. Особое внимание уделяется чистой одежде. Выбор сопровождается беспрерывной выбраковкой вытащенной вещи, занюхиванием и орами в сторону Четвёртой. Крики в целом можно свести к единому знаменателю: «Йиееех! Какая тварь положила рядом с моими майками пончо Толстого?! Теперь они пахнут жареной фасолью! Я ненавижу жареную фасоль!!»       Кошатница не может заставить себя проигнорировать столь заманчивое событие. Пока в спальне царит суматоха, она, в теле кота, крадучись ползёт в сторону приоткрытой двери. Надо только удостовериться, что все парни, кроме Шакала, уже успели воспользоваться ванной комнатой. Да, так и есть. Но где тут спрячешься? Везде открытое пространство, нет тёмных закутков и коробок. Приходится возвращаться в прихожую и прятаться за пологом верхней одежды, в ожидании коляски Табаки. В конце концов он появляется с набитым рюкзаком на коленях, и кот ползком скользит в ванну вслед за Шакалом, между задними колёсами Мустанга. Там Кошатница и остаётся, пока Табаки долго возится, раскладывая в разные стороны собранные вещи. Ей видны лишь его голые ступни и пакет, аккуратно развёрнутый вдоль стены. На него раскладываются бесконечные феньки, амулеты и цепочки. В этой расстановке есть нечто ритуальное и торжественное. Словно происходит обряд гадания. И последний брошенный в угол камень на шнурке возвестит о итоговом дне жизни Кошатницы.       Но вот Шакал завозился ещё сильнее и на пакет стали падать жилетки, майки и всё остальное. Кошачья Мама одурела от запахов. Оцепенела, голова закружилась в бешеной пляске между переплетениями ароматов. Способность котов улавливать такое количество обоняемых оттенков сыграло с ней злую шутку. Сглотнуть и пошевелить лапами стало возможным лишь после того, как Табаки заполз в душевую и закрыл дверцу, правда не до конца, осталась щель. Из крана полилась вода, Шакал запел. Песня была такой же тягучей и многоликой, как струи воды, которые бежали сейчас по телу объекта её безумства. Через стекло был виден лишь силуэт.       Огромный, серый котище сидел посередине ванной комнаты и заворожено наблюдал за происходящим в душевой. Кошатница очнулась, когда Шакал стал намыливать голову. Сейчас или никогда! В теле кота, она становилась ещё более жадной до ощущений. Необходимо урвать максимум видимого из возможного, пока ещё есть шанс. Бесшумно подбежав поближе, Кошатница встала передними лапами на возвышение и носом тихонько отодвинула дверцу. Разум кота в ней взвыл. Брызги воды били прямо в морду. Внутри душевой было горячо и влажно, словно в в тропических лесах Амазонки. Но воли Кошатницы в кошачьем теле было больше, чем воли хозяина шкуры. Поэтому она устояла, и даже ничем не выдала себя во время приступа водобоязни.       Глаза кота расширились и стали, как два большущих блюдца. Шакал сидел в позе полулотоса, на волосах росла пенная шапка. Тело его блестело в брызгах воды и было ещё более смуглым, чем обычно. Впалая грудь, рёбра, которые можно пересчитать, жилистые, мускулистые руки, тоненькие, словно у насекомого, ноги. Всё это вместе было до боли трогательным и наоборот жёстким. Кошатнице больше всего на свете в тот момент хотелось стать водой, которая имеет полное право обнимать и гладить тело Табаки. Она стояла и заворожённо смотрела, ни одним пиком не выдавая своего присутствия. Но Шакал вдруг открыл глаза и посмотрел на кота. – Эй, ты что тут делаешь, котик? Совсем ориентацию потерял? Кыш отсюда! – он махнул в сторону серой морды мыльной рукой, и Кошатница, отшатнувшись, забилась под коляску. Дверь, правда, Шакал так до конца и не закрыл.       Она, наверно, просидела бы в ворохе одежды Табаки до конца жизни. Припав животом, обнажив все свои зубы, полными лёгкими вбирая запахи. Выпуская когти попеременно то на одной, то на другой лапе. Через некоторое время Кошатница совсем осмелела. Она каталась и кувыркалась по майкам. Тёрлась об них щеками и пускала слюну. Но тут песня Табаки стала изредка обрываться похрюкиваниями, придыханиями и стонами. Их становилось всё больше. А самой песни всё меньше. Кошатница в два прыжка оказалась внутри душевой кабинки. На кота сверху разверзлись потоки воды. Это очень паршиво, когда твой подшёрсток становится тяжелым и слизким. Наступает непреодолимое желание отряхнуться. Но этого делать нельзя.       Да и не получится. Вообще, как можно пошевелиться? Когда совсем рядом Шакал любит сам себя. Лицо запрокинуто, глаза прикрыты, сверкают белки из под опущенных ресниц. Его тростниковые пальцы рассказывают самому себе главную историю Его жизни. Они летают с мистической скоростью. И совершают такие гибкие повороты, что этим узорам позавидовала бы самая крутая кружевница. Шакал оплетал себя светящимися, извивистыми лучами, но на этот уровень не хотелось смотреть. Хотелось видеть Его. Пальцы танцевали, то раскрывая головку, то пряча её в своих движениях. Другая его рука парила в воздухе, дирижируя самому себе и сверкающим каплям воды.       Кошатница запоминала танец. А потом Табаки издал душераздирающий звук, больше всего напоминающий клокотание горлового пения. Шкура на загривке кота встала дыбом и по ней побежали горячие мурашки. Дождь мгновенно смыл последствия извержения по линии тёмного леса Шакала от пупка и вниз. Табаки опустил голову, открыл глаза. В нескольких сантиметрах от его ног сидел здоровущий, насквозь промокший, котяра с усами-антеннами. Огромные, желтые глаза-тарелки смотрели настолько ошеломлённо и подобострастно, словно Табаки только что доказал сложнейшую математическую теорему перед стариком профессором. Коту было совершенно наплевать на льющуюся воду, он застыл, будто нелепая скульптура. Табаки завис на несколько секунд, но быстро опомнился: – Ну не хрена ж! Чего смотришь? Не всем же удаётся гулять где вздумается, душечка, и иметь симпатичных кошечек?! Некоторым приходится включать воображение. Вот ведь вылупился! Эй, ты ведь мало того, что кот, ты ведь ещё и Кот! Как не стыдно! И воды совсем не боится. Неужели я ошибся, и ты детка, кошка? – Шакал поднял на руке мокрую тушку кота, второй рукой пытаясь отлепить его хвост, поджатый к задним лапам. Через некоторое время ему удалось отогнуть хвостище вниз. – Огого! Ну и дела. Ничего себе у тебя там хозяйство! Это что-то новенькое: кот – извращенец. Табаки привстал на колени и всё ещё удерживая кота в руках, заорал, что есть духу: – Ребята, я поймал кота извращенца! Он бесстыдно подглядывал за мной. Может и за вами тоже раньше подглядывал, извращуга! Горбач! Это по твою душу! Иди сюда!       Кошатница в теле кота замельтешила в воздухе лапами. Одновременно пытаясь вывернутся из цепкой хватки и при этом не поранить Шакала когтями. Если бы шкура была сухой, ей бы вряд ли это удалось. Но коту повезло. Пулей вылетев в коридор, только через несколько пролётов, Кошатница позволила себе отряхнуться и рванула в спасительную спальню девушек.

***

– Посмотри там, на тумбочке. В синей, жестяной банке из под печенья. – Да, это мой! Что, кис, ты с котиками практикуешь не только вуайеризм и фетишизм к запахам, но ещё и клептоманией промышляешь? – Обижаешь. Глянь на обрыв шнурка. Разве это кошачьи зубы? – Да, беру свои слова обратно. Тут больше похоже на обрез ножницами или ножом. Или вы сговорились с Русалкой… Да ладно, молчу, молчу! Спасибо. Ого, сколько тут всего! Вот эти бусины в первый раз вижу. А это же… Мама родная, Руна Райдо из меди! Еще один оберег… Не мой. А эта пуговица моя! Я её давно уже потерял. Тут что? Орехи лотоса?! Ну ты даёшь! Столько богатств! – Это всё тебе. Дарю. Я даже в руки не могу взять эти богатства, а тебе пригодятся, я знаю. Пушистые детки собирали затерявшееся по щелям много лет. Тут даже не всё. Открой вот тот ящик, верхний, ага. Там большие сосновые шишки, перья и всякое другое. Чего только не найдёшь на Изнанке острым кошачьим взглядом. – И что ты за всё это хочешь? – голос Шакала испуганно дрогнул. – За это – ничего. У меня есть кое-что ещё для тебя. Действительно стоящие вещи, вот за них и попросить не грех. Но это потом. А коробку и всё остальное забирай так.       Табаки долго смотрит на неожиданно доставшиеся ему подарки, потом переводит взгляд на Кошатницу. Срывается с места, забирается в коляску и с криком: «Подожди, я скоро вернусь!» пропадает в тёмной пасти коридора. И снова Его нет. И никогда не было… Только стена, окно и кеды Русалки, от которых до сих пор бросает в дрожь: кое-кто везучий обменял рыбий хвост на ноги. А кому-то всю жизнь быть обрубочным пнём.       Рассудок окончательно оставляет Кошачью маму. Она ощущает себя сидящей за столом, со здоровыми руками и ногами. Этими долбаными руками она пишет рассказ про саму себя. Рядом ждёт чашка с горячим зелёным чаем. Вокруг: на столе, на коленях, на старом диване, и подоконнике – кошки. Сидят, лежат, потягиваются, напряжённо ждут порции корма. За окном, совсем рядом, стоит лес. Чёртовы хмурые ёлки! Пеленой падает снег. Мягко, бесшумно, серо. И никого рядом. Только горящий жёлтый тряпичный абажур, десять кошек и лес за окном.

***

– И что мы теперь будем со всем этим делать? – В твоих глазах можно утонуть, Шакал. – Ты совсем свихнулась, старушка? Разве такое говорят? Да ещё кому говорят – мне, двинутому неврастенику?! А что, кстати, ты сказала? Повтори ещё раз... – В твоих глазах можно увидеть весь наш Дом. Они, как два омута вселенских размеров, заглатывают и больше не отпускают. У тебя самые красивые руки на свете. Утончённые и аристократичные пальцы. Такие гибкие и ловкие. Улыбка, которая сводит с ума, лишает рассудка… И запах, – Кошатницу клонит, манит, наклоняет в сторону Шакала. А он и не думает отстраняться. И вот, когда она изворотливой змеёй уже скользит по терпкой Шакальей коже, закутывается в ароматный лес мягкости и теплоты, когда пытается губами восполнить ту ласку, которую могла бы отдать руками, но не сможет никогда… Именно в этот миг Шакал начинает играть на губной гармошке.       И скрученная донельзя пружина в часах её жизни начинает медленно и мягко раскручиваться в обратную сторону. Реальность же наоборот быстро сжимается к центру. Словно бы огромную простыню с отпечатком окружающего взяли бы, и потянув за центр, смяли в комок. И когда Кошатница уже ничего не ждёт, мелодия Табаки обрывается. Она встречает губами его губы. И получает ответ на свой вопрос.

***

      А на следующий день она снова одна. И везде, только запах Шакала. Кошатница сорвала с матраса зубами простынь. Смяла, завернув её в тугой комок. Теперь этот кусок ткани стал её реальностью. Единственно возможной. Она спрятала тайну рядом с подушкой. Когда Русалка попыталась поменять постельное бельё Кошачьей Маме, та набросилась на неё с такой ярой истерикой, что испугалась не только Русалка, но даже Рыжая. Каждый день Кошатница в полном уединении проверяет простынь. Результат всегда разный. Реже, она удовлетворяется проведённой инспекцией и спокойно засыпает, уткнувшись носом в кулёк. Чаще, почувствовав, что ткань пахнет только хлопком, Кошатница впадает в оцепенение. В такие моменты на неё лучше не смотреть. Боль очень медленно течёт по спине вверх, сочится из глаз и высыхает вместе с самой жизнью.       Её разум дробится на куски и осколки. Кошатница не понимает где она, кто она и зачем она тут. Кошки боятся подходить и ложиться на её тело. Кошачья мама то погружается в прошлое, которое ветвится и всё больше запутывается, то переносится сознанием в иное измерение. Там у неё есть руки, словно огненные крылья. Она может танцевать ими и плести узоры судеб, почти так же как Табаки. Там есть ноги, которые беспрерывно идут. По разным дорогам: лесным тропинкам, просёлочному бездорожью, в высокой траве, по асфальту, мху, битым кирпичам. Идёт Кошатница всё время в одном направлении: к Нему. И никак не может дойти.

***

      Очнувшись в сотый раз от забытья, Кошатница видит перед собой магнитофон с кучкой кассет рядом. Он модифицирован так, что можно слушать музыку управляясь одним лишь локтём. На тёмном корпусе лежит записка со знакомым почерком: «Помни, Ты не Умерла! PS: Время и пространство не текут по прямой».       В тот самый день пришла Весна. В открытое окно врываются ароматы проснувшейся, мокрой и сытой земли. Перемешанные с запахами зелёных клейких почек на ветвях и горящих помоек в далёкой Наружности. Дымом тлеющей сухой травы на пустырях Расчёсок. Ветер задорно щекочет прядью волос щёку Кошатницы. За окном слышен девичий визг. Он полон гордого негодования, и одновременно с этим, томного наслаждения. Все разбежались. Кошачья Мама одна в спальне. Плечом она дотягивается до кнопок магнитофона и нажимает «Play». Звуки мелодии обволакивают её тело и уносят в дрёму воспоминаний... Или мечтаний.       Шакал перетащил матрас Кошатницы к противоположной стене. Той, что каждый закат украшалась багряно-оранжевыми, остро прочерченными прямоугольниками. Они сидели, прислонившись к стене, и заходящее солнце расцвечивало прощальными лучами их лица и одежду. Просто сидеть, молчать и смотреть на засыпающую звезду. Табаки достал из кармана верхней жилетки зажигалку и сигарету без фильтра. Последняя выглядела необычно. Во всяком случае, у Крысы с Рыжей были другие. Кошатница до этого вечера не курила. Это уже потом, немного позже, она станет стрелять сигареты у всех без разбора. И вбирая в лёгкие дым, будет пытаться возвратиться Туда, хотя бы в ускользающих воспоминаниях.       Щелчок, вспышка, огонёк… Ещё одна маленькая, засыпающая звезда, на кончике сигареты. Табаки вкладывает её в губы Кошатницы. Та затягивается и пытается не закашляться, сжимая челюсть. С трудом получается. Дом замер, прислушиваясь. Внезапно смолкли голоса за стеной, крики в коридоре. Солнце погружается на дно, скрываясь за глыбами многоэтажек. Мир ныряет в гулкие сумерки. Ещё одна затяжка, более удачная. – Почему-то рядом с тобой, я замедляюсь. Весь мир теряет скорость и тает. Или я вместо него... – Это потому, что ты дюже нетерпеливая, душа моя. Значит так надо. – А ты? Сам чересчур резвый! Тебя заткнуть невозможно. А со мной наедине... Молчишь. – Значит так тоже надо…       Маленькая звёздочка всё светит, разгораясь с новой силой, рядом с их лицами. В открытую фрамугу врывается аромат Леса. Сухой, дубовый листок, покружившись, ложится между ног Табаки. Кошатница поднимает голову. Книжные полки, опутанные сигаретным дымом, над ними превращаются в могучие ветви дуба. Они вытягиваются вперёд, на ходу выращивая новые развилки веток с резными листьями. Под коленями мягко пружинит подушка мха. За спинами бесконечно широкий, шероховатый ствол дерева. Кошки вскакивают со своих мест, и тихонько мявкая, начинают метаться вдоль полупрозрачных стен спальни. Кошатница неторопливо поднимается на колени и издаёт резкий шипящий звук, от которого зыбкие стены идут трещинами и растворяются. Кошек реактивно сдувает в сторону бывшего дверного проёма. Шакал тоже встаёт на колени и их лица встречаются.       Боль в позвоночнике Кошатницы почти невыносима, но причина этой боли не болезнь. Просто мучительно хочется поднять руку и ладонью коснуться щеки Табаки. Он, продолжая смотреть ей в глаза, берёт запястье девушки и подносит его к своему лицу. А потом разжимает пальцы. Ладонь Кошачьей Мамы остаётся на месте, а вовсе не падает вниз, как должна была. Она чувствует подушечками пальцев мальчишескую мягкость кожи Шакала. Где-то далеко, среди темноты стоящего стеной Леса, жалобно кричит ночная птица. Кошатница переводит взгляд на свои ладони. Шевелит пальцами. Они освещены непонятно откуда взявшейся Луной. Табаки шепчет ей на ухо: – Вот видишь, тут у тебя есть руки, и прекрасные ножки, кстати. И ещё много чего... Кисунь, не проси у меня того, что собиралась. – Откуда ты знаешь, что я собиралась просить? Уверен, друг, что правильно догадываешься о моих желаниях?! – она обвивает руками и ногами Шакала. Движения своих собственных конечностей завораживают Кошатницу. Ей начинает казаться, что это вовсе не руки и ноги, а щупальца осьминога. Как змеи, они текут и опутывают собой.

***

      Кошатница очнулась на ковре из мха одна. Да и не мох это, а её собственный матрас. По спирали, вновь возвращаться, сделав круг. Только вниз или вверх ведёт спираль жизни? Снова лежать, не чувствовать рук и ног. Не видеть, не слышать, не касаться Его. Одна.       Что было вчера? Это бред её бесстыжего воображения или..? Она совсем запуталась.       Кошатница оживает в тёмное время суток, когда никто кроме пушистых сопровождающих не смотрит на неё. Крысу из спальни она прогнала первой. Следующей сдалась Рыжая, теперь та даже днём редко появляется в комнате. Русалка тоже нередко засыпает в Четвёртой. В принадлежащей одной лишь Кошатнице темноте существующая реальность вновь наполняется ясностью. Кошачья Мама ложится, зажимая трубку Шакальего телефона между ухом и подушкой. Слушает и ждёт. – Приём, таинственный и одинокий слушатель! Кто у нас на проводе? Аллё!?! Меня вообще кто-нибудь слышит? Заснули все что ли? – Я всегда тебя слушаю, Шакал... – Ой-ё, это снова ты?! Привет-привет. Вернее, доброй ночи. Как поживаешь? Я соскучился, а ты?       Как щемит и замирает сердце... Это намного больнее, чем застарелые стоны перекрученной спины. Кошатница слышит в трубке шебуршание, хруст, сонные бормотания состайников: "Табаки, хорош болтать, утомил!". Шакал очень шумно сооружает себе гнездо: притаскивает и взбивает подушки, заворачивает и приминает одеяло, шелестит пакетиками и бумажками, сосредоточенно сопит, ворочается. В конце концов затихает и шепчет в трубку: – Давай сегодня снова ты будешь рассказывать? Я хочу продолжения. Раньше мне никто не читал на ночь сказок. Это как-то... Я бы даже сказал: молодит и возвращает в сладкие, ползунковые годы. На самом деле, конечно, рассказывали мне всякое: Ночь Сказок и всё такое. Но тут, только мне одному... На трезвую голову. И у тебя это так ласково получается, детка. – Ты готов? – Ага. Нет, постой, я леденец забыл! – и снова в трубке возня, стоны полураздавленного Курильщика, шуршание и скрежет. – Теперь всё. Давай! – А подушку крепко обнял? – Даже две! Рубашка Лорда не в счёт. – Хорошо. Тогда слушай и засыпай. ...Морок сидела на своём старом одеяле. Закутавшись в знакомые запахи и мягкость, она пряталась от невидимых глаз Серого Дома...       Табаки никогда ничего не переспрашивал. Молча, с тихим сопением, он слушал с того самого места, где ей казалось, она закончила историю в прошлый раз. Неизвестно, как долго Шакал слышал её голос. Может быть, почти сразу засыпал. Кошатница говорила долго, пока сама постепенно не погружалась в зыбкие, тревожные сны. Эту сказку она рассказывала не только Табаки, в большей степени она читала её самой себе.

***

      И снова новый день. Безысходность. Одиночество. Беспамятство. Прошедшие события кромсаются на более мелкие кусочки. Перемешиваются с происходящим в настоящем времени. К ним добавляются те истории, которых никогда не было. Линии повествования переплетаются и завязываются в безумные узлы. Кошатница не узнаёт и путает лица девушек, склонившихся над ней. Всё плывёт и рябит разноцветной мозаикой. ...Она в теле кошки, тщательно вылизывает свою шерсть, сидя на стволе поваленного огромного дерева, в лучах заходящего солнца. ...Она же сидит за столом и всё пишет, пишет сказку о самой себе. ...Вот рука Русалки тянется, прикасается прохладной ладошкой ко лбу и меркнет, поглощённая темнотой. ...Кошатница, со здоровыми ногами-руками, сидит у ночного костра, слушает музыку флейт и барабанов. И ищет глазами Табаки. Его нет. ...Радужная пелена. ...Она снова в Доме. Бесконечная, тянущая боль в спине. Шорохи и скрипы. Полумрак.       Кошатница ведёт глазами по угольно-чёрной трещине в стене. Ещё немного и она вся уйдёт туда, в нескончаемое царство проёмов стен, потолков и полов. Затеряется между штукатуркой и дранкой, заберётся между лежащими столетиями кирпичами, и сама станет частицей Дома. Беспристрастной и отрешённой от бытовой суеты.