Ключ от твоих дверей

* * * Война закончилась. Она закончилась аккурат в год, когда Генке стукнуло десять лет, а его старшая сестра Лерка вышла замуж за тридевять земель. Это была последняя, даже, пожалуй, довольно короткая волна той самой войны. Следующим летом мама сказала: — Наверное, можно попытаться. Они ведь уже не стреляют? Мрачный папа ответил: — Нет. Не стреляют. Раньше они ездили в Абхазию каждое лето — там жила бабушка. Бабушка Ася не была ни абхазкой, ни грузинкой. Была она такой же русской, как и все их родственники. Как и давно покойный дед Николай. А вот уезжать, когда все завертелось, не пожелала. — Здесь, коли что, и похороните. Похороны пришлись как раз на финал тех самых событий. И ехать в полыхающую огнем республику было равносильно самоубийству. Смерть бабушки Аси не имела к войне никакого отношения. А если и имела, то только опосредованное. В местной больнице выписали справку: инфаркт. Так что хоронили бабушку Асю соседи-абхазцы, с которыми она всю жизнь прожила в мире и дружбе (как и с соседями-грузинами, которые спешно бежали, побросав все свое добро, в первую же неделю конфликта). Но на могилку бабушки все-таки следовало съездить. Навести там порядок, справить пристойный памятник. «Крест поставим!» — твердо заявил папа. Бабушка была крещеная, хоть и не особо строго соблюдала обряды. «Бог — не формалист», — часто улыбалась она на Генкины наивные вопросы. С крестом все же потребовалось подождать еще пять лет. Пока папа через каких-то своих знакомых связался с другими знакомыми, все еще обитавшими в Пицунде, и те клятвенно заверили, что ехать уже безопасно. «И пацана с собой привози — фруктов свежих поест». Везти с собой «пацана» родители все же, пожалуй, не рискнули бы, но оставлять дома Генку, у которого аккурат в тот год случился первый безумный припадок подростковой, абсолютно невзаимной и оттого смертельно-трагической любви к Светке-однокласснице, попросту не решились. «Как бы чего не вышло». Ехали долго, кружными путями, на перекладных-попутках: прямых рейсов из России в Пицунду еще не было. Маленький – в три крошечных окошка – домик бабушки Аси стоял, как и большинство домов в здешнем пригороде, разоренный и разбитый. Ценные вещи в виде двух обручальных колец (бабушки и деда) и альбомы с фотографиями, а также древний черно-белый телевизор с крохотным экраном и целую папку разнообразного предназначения документов сберегли соседи. Телевизор папа подарил им сразу (куда его?), а документы разбирал несколько дней, матерясь сквозь зубы. Генке сей факт почему-то врезался в память особенно отчетливо: в обычной жизни отец себе не то что мата — грубого слова не позволял, считая это признаком дурного воспитания и неумения держать себя в руках. Но терминологию, как выяснилось, знал. Генка, помнится, почерпнул для себя много нового. Вообще, несмотря на трагическую предысторию, поездка вышла достаточно скучной. Родители, напуганные и вправду невеселым пейзажем, довольно впечатляющими рассказами очевидцев и до сих пор гремящими кое-где вдали взрывами, которые просто невозможно было при всем своем желании списать на далекую грозу, Генку держали в ежовых рукавицах. На море — только с кем-то из взрослых, дальше, чем по горло — не заплывать. С местными мальчишками — только если в пределах видимости. Генка тихо зверел. Мало того, что ни горячей воды, ни телевизора, а электричество отключают порой на целые сутки, так еще и не побегать-поплавать-понырять с окрестных скал. Про «приударить за местными девчонками» он даже и не думал в силу двух прямо противоположных причин: фатальной любви к оставленной дома Светке и совершенной недоступности этих самых местных девчонок, воспитанных в суровых горских традициях. «Яйца отрежут», — не отрываясь от бумаг, буркнул отец на обиженный вопрос: «А что такого-то?!» Потрясенный родительской прямолинейностью, Генка проникся. Что его впечатлило, пожалуй, больше всего, так это то, что в бывшем театре военных действий (настоящем, а не том, что показывали в кино про Великую Отечественную) жизнь при этом шла своим чередом: играли свадьбы, гоняли мяч, пекли хлеб. Вот и соседка тетя Аша пекла хлеб — точнее, лепешки под названием «лаваш» — в странной штуке, именуемой «тандыр». По утрам из ее двора пахло просто обалденно, так что желудок сразу просыпался и грозным урчанием намекал, что срочно пора подкрепиться. К концу недели стало понятно, что уехать быстро не удастся: отец по уши погряз в оформлении каких-то документов по поводу наследства и смерти бабушки. Во время конфликта пострадали не только люди и здания. Как выяснилось, всяческие архивы горели совершенно чудесно. Да и с памятником никак не получалось. Обычный деревянный крест в здешних краях оказался вещью абсолютно недостижимой: то ли не делали тут таких, то ли война всех умельцев распугала. А может, элементарно цену набивали. (Генка так и не просек.) Предлагали поставить каменный или вырезать все, что потребуется, на гранитной плите, и родители уже были согласны даже на подобный вариант, но работа с камнем – процесс трудоемкий. Папа исчезал на целый день — по делам. Возвращался усталый, как тридцать три собаки, и такой же злой. Мама ходила по свежеубранному полупустому дому босая, подбирала волосы в свободный узел и закалывала его простыми карандашами из тех, что Генка приволок с собой — рисовать. Рисовал он мало, а вот на улице проводил все больше времени. Контроль за ним потихонечку ослаб. Соседские ребята звали то к морю, то в футбол. Мама вздыхала: «Иди уж! Но…» Генка торжественно клялся, что будет очень-очень-очень осторожен. Вечерами в единственном на всю округу кинотеатре крутили старые, еще советские, фильмы: «Карнавальная ночь», «Раба любви», «Москва слезам не верит». Все, как назло, про любовь. Мальчишки презрительно сплевывали сквозь зубы, мол: «Развлечение для девчонок», — но в кино все же шли, потому что особо заняться, кроме этого, было нечем. Однажды повезло: откуда-то всплыла сильно потертая, с плывущим звуком, но оттого не менее захватывающая копия «Пиратов ХХ века». На какое-то время весь район заболел «ногомашеством», как это, смеясь, именовала мама. Впрочем, дрались не всерьез. Генку же и вовсе приняли запросто: вспомнили, что когда-то, в сопливом детстве, вместе лазили по чужим садам воровать неспелые еще персики и темную приторно-сладкую черешню. Генка заново заучивал непривычно звучавшие для его уха нерусские имена: Заур, Мурат, Аслан, Сандро… И Ромка. Нет, Ромка — это отдельно. Другая история. Когда Геннадий впервые увидел в здешней смуглой, черноволосой, черноглазой ребячьей ватаге золотые язычки пламени — глазам своим не поверил. Дернул за рукав не слишком свежей спортивной майки сидевшего рядом на приморском валуне Мурата, сына тети Аши. — Это что за рыжий? — Да это Ромка! — махнул рукой Мурат. — На соседней улице живет. У него родители в войну погибли, ну… он теперь с теткой. — Так он же… русский? — осторожно уточнил Гена. — Русских-то за что? Мурат взглянул на него странно, разве что пальцем у виска не покрутил. Впрочем, объяснять ничего не стал. Просто пожал плечами: — Война. Они тут все говорили: «Война», — так, словно даже дураки-приезжие должны понимать, что это значит. А вот Генка не понимал. Нет, он не дурак же, видел и слышал достаточно: про взрывы, смерти, грабежи, насилие. Про то, как бежали куда-то в никуда вчерашние соседи, с которыми прежде вместе справляли и свадьбы, и похороны. Про то, как неожиданно повылезало у некоторых на человеческом вроде бы лице свиное рыло. Но, с другой стороны, Генка наблюдал, как хохочет, гоняя мяч, солнечный парень Роман — и ни черта не понимал. Как этот Ромка, у которого погибли папа с мамой, и теперь он живет у тетки, может вот так беззаботно хохотать, вскидывая тощие жеребячьи коленки, встряхивая своей рыжей гривой? «К школе, поди, обкромсают…» — подумал тогда Генка, глядя со своего насеста на пинающих потрепанный, многократно перештопанный кожаный мяч парней. И бог знает почему от этой будничной, в общем-то, мысли у него противно защемило в груди. Хотя кому какое дело до чужих волос? Вот у Светки волосы были по-настоящему роскошные: длинные, тяжелые, шелковые, такие… темно-коричневые, со слегка рыжеватым отливом, когда сквозь них просвечивало солнце. А у этого неизвестного пока еще Романа с соседней улицы солнце было вместо волос. — Эй, Лис! Иди сюда! — завопил внезапно Мурат, размахивая руками, словно какой-нибудь Робинзон, безнадежно пытающийся привлечь к своему необитаемому острову внимание проплывающего мимо фрегата. — Ты чего? — едва не оглохнув, недовольно поинтересовался Генка. — Ты же хотел с Лисом познакомиться? — Мурат снова пожал плечами. Кажется, у них тут существовал некий местный национальный жест — на все случаи жизни. — Футбол-то все равно никак не налаживается. Футбол и вправду не налаживался: то ли было слишком жарко для серьезных боев «наших» против «ихних», то ли просто висело что-то такое в воздухе, похожее на предчувствие надвигающейся грозы — и все это ощущали, включая Генку. — А почему он Лис? — Потому что рыжий. Нет, в самом деле! Потому что рыжий… Рыжим Ромка был от макушки до пят: рыжие волосы, отросшие почти до плеч, рыжие брови и ресницы, рыжие веснушки, покрывавшие все его длинное, еще по-подростковому нескладное тело. Даже на локтях и коленках, как успел заметить Генка. А еще внезапно — светлые голубые глаза. И потрескавшиеся от жары и морской соли губы. Молчание, почему-то мгновенно ставшее неловким, первым нарушил Роман. — Привет! — Привет! — отозвался Генка. И голос этому Лису подходил — ну просто идеально. Звонкий и одновременно… чуть глуховатый, с какими-то странными взрослыми нотками. Генка подумал тогда: «Завораживающий». Черт! Никогда в жизни он не обращал внимания на то, какой у парня голос. Или волосы. Или цвет глаз. И где у него прячутся веснушки. Черт! — Я Роман. — Геннадий. Когда их ладони соприкоснулись, Генка остро пожалел, что перед этим постеснялся вытереть вспотевшую руку о шорты. Она была прямо-таки неприлично влажной. А отчего? Бог ее знает! Хитрый Мурат бросил: — Ну вы тут общайтесь! — и убежал звать остальных купаться. — Пойдем? — почему-то хрипло спросил Генка. — Лениво! — улыбнулся Роман. Ромка. И, потянувшись, выгнулся назад почти дугой, продемонстрировав из-под задравшейся футболки часть на удивление белого и абсолютно впуклого живота. Впадину живота с впадиной аккуратного пупка. И очередную россыпь веснушек — под ребрами. Генка сглотнул ставшую вдруг горькой и вязкой слюну. Да что это с ним? Где-то вдали громыхнуло. То ли взрыв, то ли все-таки гром. Захотелось встать и уйти. И повод был: гроза как-никак. Мама будет волноваться. С другой стороны… В шестнадцать лет оглядываться на маму… Генка подумал и решил остаться. — Ты вообще молчаливый или просто стесняешься? — нарушил повисшую между ними тишину Роман. Генка мгновенно выпустил все свои дикообразные колючки: — Тебя, что ли?! — А почему бы и не меня? Вот после такого — по всем правилам общения — полагалось дать в глаз. Или в ухо. Но уж с камня-то стряхнуть — обязательно и всенепременно. Генка прикинул варианты… и ничего не сделал. Всего лишь хмыкнул. — Хлипок ты больно, чтобы тебя бояться. — Да ты тоже… не Шварценеггер. Ого! Оказывается, и до этих мест докатилась цивилизация! — Да ладно! Может, я не Шварценеггер, зато — Ван Дамм! Снова грохнуло, уже значительно ближе. Стало очевидно, что нынче гроза не пройдет стороной — небо затягивала рваная мешковина серых туч. Подбежал, кутаясь в вытертое почти до дыр полосатое полотенце, мокрый Мурат. — Ген! Мы домой. Хочется до дождя успеть. Ты с нами? Генка почему-то посмотрел на Романа, безучастно сидевшего рядом, болтая голой ногой в россыпи веснушек. — А ты? — Нет, я здесь еще… посижу. Гроза над морем — это красиво. Видел когда-нибудь? Генка отрицательно помотал головой. Какая там гроза над морем! Он и само-то море за эти годы практически позабыл. А вода меж тем стремительно теряла свой ярко-бирюзовый цвет, в тон небу наливаясь недоброй синевой. Уходить не хотелось. Не из-за моря. Вообще… — Скажешь маме, что я у Ромки грозу пересижу? — попросил Генка Мурата. — Скажу, отчего не сказать? — в очередной раз пожал плечами Мурат. — Однако вы тут осторожнее. В грозу молнии не только в море лупят. Генка наблюдал, как они удалялись по раздолбанной дороге, ведущей в сторону их улицы: Заур, Мурат, Аслан, Сандро, мелкий Георгий, то и дело начинавший подскакивать на одной ноге… А Ромка остался сидеть рядом на камне. И это почему-то грело. Или просто камень потихоньку отдавал накопленное за день тепло. — Тебе какой фильм у Ван Дамма больше нравится? — спросил вдруг Роман, словно они вот так привычно болтали ни о чем уже не первый час. И не первый день. — «Самоволка», — не раздумывая, отозвался Генка. — А тебе? — А я лишь «Кикбоксера» и смотрел. — У вас тут, что, видеосалонов нет? — Нет. Откуда? У нас тут… — «Война». Слово не прозвучало, но Генка уже научился узнавать его по напряженной линии губ, по ледяным мурашкам на обнаженной коже. — Слушай, тут недалеко — санаторий заброшенный. Пойдем туда? А то сейчас ка-ак ливанет — и вправду вымокнем до трусов. Оттуда море тоже хорошо видно. Генка кивнул, едва удержавшись от того, чтобы не пожать плечами. Вот ведь зараза липучая! В этот момент грохнуло так, что вздрогнула земля под ногами, а над морем на пару мгновений зависла, будто перевернутое вниз ветвями дерево, золотая сетка молнии. На плечи и на лоб плюхнулось несколько холодных капель. — Побежали! — радостно завопил рыжий Лис. И они побежали. А гроза мчалась за ними следом, норовя оглушить, намочить и ослепить своим роскошным южным безумием. — Вот лупит! — почти с благоговением выдохнул Генка, когда они слегка снизили скорость на практически незаметной тропинке, уводящей в заросли какого-то пахучего кустарника, покрытого яркими цветами. — То ли еще будет! — многообещающе прохрипел Роман. Тропинка привела их к полуразрушенному от времени каменному забору, перелезть через который даже для не слишком спортивного Геннадия не представляло никакого труда. Впрочем, Лис взлетел наверх столь лихо, словно на него внезапно вообще перестало действовать земное тяготение. Покачал перед самым носом Генки грязной пяткой в драной сандалии, зашитой как-то неумело, через край, суровой черной ниткой. — Сам? Или тебе помочь? — Сам! — злобно зыркнул на него Генка, взбираясь на преграду, цепляясь за выемки, образовавшиеся на месте выпавших из стены камней или раскрошившегося цемента, и обдирая коленки. Дождь дела не облегчал — пальцы рук скользили и срывались. Завтра — как пить дать! — болеть будут, сволочи! Но он вылез — на чистом упрямстве. Вниз было уже проще. Особенно, если учесть, что впереди мокрой рыжей лисой спускался Роман. Не успели ноги Генки коснуться земли, как Лис уже уверенным шагом направился вверх по склону к дальнему трехэтажному корпусу. — Тут правда охраны нет? — полюбопытствовал Генка. Ощущения от пустоты вокруг оказались не из приятных, будто у сталкера во время посещения Зоны. (Генка был большим поклонником Стругацких.) — Почему нет? — дернул рукой Роман. — Сторож, дядя Леван, ворота караулит. И несколько раз в день обход делает. Но сейчас он явно никуда не двинется — мокнуть не любит. Генка подумал, что мокнуть никто не любит. (Ну, может, кроме одного сумасшедшего Лиса, который внезапно замер, раскинув руки крестом, слизывая капли воды с губ.) Дождь становился все сильнее, и перспектива «вымокнуть до трусов» выглядела вполне реальной. — Мы пойдем или как? — кажется, удалось не клацнуть зубами. — Да уже почти пришли. Роман подвел Генку к крайнему, стоящему на отшибе, зданию, подтянувшись на руках, встал на неширокий кирпичный карниз, что-то помудрил над створкой окна первого этажа и гостеприимно распахнул ее перед своим гостем. — Ну ты просто крутой взломщик! — заметил с уважением Геннадий, когда вслед за Лисом тяжело перекувыркнулся внутрь, едва не стукнувшись головой о край письменного стола. — Да какой я взломщик! — хмыкнул в ответ Лис, стараясь аккуратно отжать намокшие волосы. — Это мамин кабинет. Она тут до войны врачом работала. А проникать к ней на работу через окно интереснее было, чем через дверь. Хотя меня и через дверь отлично пускали… А мама всегда делала вид, что удивляется. И не просила починить сломанный когда-то шпингалет. Сломанный шпингалет — вот и все чудеса! И «мама работала». Чтобы не допустить в голос отчаянную жалость, которая наждаком скребла горло, Генка сипло спросил: — А грозой мы любоваться откуда будем? — А! — рассмеялся Лис. — Это нам на крышу! Крыша оказалась плоской, залитой какой-то черной гадостью, блестевшей от дождя. Каменные перила по периметру не давали случайно упасть, соскользнуть вниз. Зато нисколько не могли помешать тому, кто решил бы перегнуться и… прыгнуть. Генка это понял до боли отчетливо, стоило рыжему выбраться наверх из небольшого люка, противно скрипнувшего им навстречу ржавыми петлями, и подойти к краю. — Эй! Ромка дрожь в его голосе оценил по-своему. Посмотрел серьезно и пристально. — Не бойся, тут все надежно. А от дождя есть навес. Ну! Навес и правда имелся в наличии. Нелепый, абсолютно точно самопальный, собранный из каких-то жердей, досок, ящиков и натянутого над всем этим великолепием куска старого брезента. — А нас не сдует? — осторожно поинтересовался Генка, перебираясь в странное укрытие. Лис засмеялся. — Да ты что! Проверено временем! Он у меня уже третий год тут стоит. Я его подновляю там, укрепляю. Он не одну здешнюю бурю пережил — не бери в голову, что выглядит хлипко. Выглядело хлипко. — А если ветер? Все равно ведь вода внутрь попадет? — А вот на этот случай у меня найдется… — Ромка жестом фокусника извлек из-под ящика какой-то сверток, — …та-дам! Плащ-палатка. Еще дедовская. Он в ней, говорят, до Берлина добрался. Нам с тобой на двоих хватит. Иди сюда. Генка и пошел. Отчего бы не пойти? Вместе они укутались в плащ-палатку и удобно уселись на сдвинутые в ряд ящики. От все-таки намокшей по дороге одежды было влажно, а от прижавшегося практически вплотную чужого тела – жарко. — Смотри, вон — море. Видишь? Горячий шепот прямо в ухо заставил вздрогнуть, волной прокатившись от макушки до пят. «Да что со мной?» — подумал Генка, а вслух сказал: — Вижу. Только плохо. Еще бы! Подсвечиваемая сразу с нескольких сторон огненными бело-золотыми вспышками, к берегу двигалась сплошная пелена ливня, стирая и небо, и море, и даже молнии. Оказывается, тот дождь, что от души барабанил сейчас по хлипкой крыше навеса и по скату плащ-палатки, был вовсе и не ливень. (Хотя в родном городе Генки его именно так бы и назвали.) — Ха! — радостно, почти торжествующе отозвался Роман. — Погоди, до нас еще не дошло! Генка никак не мог понять: бояться или нет? И в конце концов воздержался от скоропалительных решений. Рыжий, похоже, не боялся. Или, когда в твоей жизни уже произошли самые страшные события, ты элементарно утрачиваешь простую человеческую способность испытывать страх? — А нас не смоет? Или… ну вдруг… молния?.. Он не желал выглядеть жалким скулящим щеночком перед новым знакомым, но здоровый инстинкт самосохранения всегда был очень силен в Генке. — Не смоет! И зачем мы молнии, если вокруг до хрена громоотводов понатыкано? Генка покосился на Лиса: голубые глаза того сверкали восторженным азартом. Стальная пелена приближалась. Бухало уже где-то совсем неподалеку. И в такт ударам грома бухало и взрывалось Генкино сердце, отдаваясь звоном где-то в ушах. — Боишься? — проницательно полюбопытствовал Лис. И в этот раз почему-то уже не возникало мысли двинуть ему в нос. Хотелось просто сбежать. Или все же… не хотелось? — Боюсь, — совершенно неожиданно для себя признался, зябко поежившись, Генка. — Не бойся, — Лис подсунул свою горячую костлявую руку под Генкин локоть и что есть мочи прижал его к себе, словно делясь теплом, уверенностью и силой. Лис был сильным — это Генка уже понял. И рядом с ним тоже хотелось быть сильным. Особенно, когда твердый локоть, усыпанный веснушками, решительно и непоколебимо втискивается тебе в бок, а плечо будто прошивают странные электрические разряды от соприкосновения с чужим телом. Генка внезапно осознал, что никогда, ни с кем, кроме родственников, не находился так близко. (Давка в общественном транспорте в час пик не считается, равно как и куча мала во время футбольного сражения.) Мальчишки, в отличие от девчонок, презрительно дистанцируются от всех этих нежностей-поцелуйчиков-обнимашек и прочих тисканий. Они свято блюдут личное пространство других, нарушая его только ввиду крайней необходимости. Которая, как правило, сводится либо к дурашливой околоспортивной возне, либо к довольно серьезным мужским разборкам. А вот так… почти задыхаясь от постороннего, казалось бы, тепла и совсем внезапной… Генка и не представлял, как обозвать это чувство, глухо шевельнувшееся в груди. У него не очень, по правде сказать, получалось со словами. Вот если бы он вдруг взялся рисовать… То, наверное, нарисовал бы спартанского мальчика, пригревшего за пазухой лисенка. Для мальчика там, помнится, все закончилось откровенно плохо. Ну и пусть. Генка зажмурил глаза и попытался дышать ровно, стараясь попасть в унисон с чужим дыханием, столь остро ощущавшимся рядом. Так и накрыла бы их подошедшая гроза, если бы очередной порыв сумасшедшего ветра в последний момент не уволок ее основной массив куда-то к рыбозаводу. Не пригодилась грозная мощь торчавшего на крыше громоотвода, чему Генка был искренне рад, а Ромка – слегка разочарован. Похоже, в душе этого рыжего Лиса жили бесстрашные морские бродяги-пираты, для которых пара сломанных мачт во время бури даже не считалась за потери. — Я буду звать тебя Морской Лис, — сказал внезапно для самого себя Генка. Роман вопросительно дернул рыжей бровью. — Ну как… Есть же морские волки. А ты — Лис, живущий на берегу моря. Морской Лис. — А что, мне нравится! – Ромка вылез из их общего укрытия, осторожно повел носом, словно бы вынюхивая у переменчивой погоды, каковы ее дальнейшие намерения. Намерения были самые что ни на есть благородные: у горизонта в прорехах туч солнце уже вовсю золотило рваные края, точно на картинах старинных мастеров, которых Генка нагляделся вволю, когда в прошлом году на каникулах мама таскала его в Эрмитаж. Генке тогда больше зашел странный Рерих в Русском музее (тоже, к слову, неплохо облака писал), но с мамой спорить – занятие совершенно бесполезное. Так что с тех пор в голове периодически всплывали всякие… высокохудожественные ассоциации. Кстати, на следующий день остальные парни от души вздрогнули, когда Генка радостно заорал: — Привет, Морской Лис! – и шепотом пояснил: — Морской – это у него фамилия. — Дурак ты! – оскалил зубы кривой на один глаз Сандро. Про глаз он всем, кого видел впервые, говорил, что это – бандитская пуля. И многозначительно вздыхал. Хотя на самом деле просто в детстве неудачно свалился с чужой яблони, напоровшись на острый сук. – А фамилия у твоего рыжего – Сидоренко. Кончай врать! — Значит, псевдоним! – не унимался Геннадий. – Ну, знаешь: Новиков-Прибой, Лебедев-Кумач, Мамин-Сибиряк… — Начитался, сволочь! – беззлобно констатировал Сандро. – Язык-то без костей! У него не только язык, у него все тело становилось без костей, когда рядом оказывался Лис (пусть и Морской). Плавилось, растекалось, словно пластилин, оставленный летом на раскаленном солнцем подоконнике. Генка ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось сбежать от своего наваждения, спрятаться в какой-нибудь крохотный закуток, хлипкую пещерку, каких много тут было в окрестных скалах, затаиться под раскидистыми шипастыми кустами. И в то же время его неудержимо тянуло к проклятому рыжему Лису, который вдруг, так внезапно и обреченно, сделался абсолютно своим и, пожалуй, единственно нужным. И все прочитанные в прошлом книги не сумели помочь подобрать определение тому, что происходило тогда на окраине Пицунды. Они встречались каждый день. Все, как раньше: море, футбол, соседские сады. (В этих садах почему-то было совсем не так весело, как до войны. Может быть, потому, что теперь их никто не охранял и никто не ухаживал за все еще по-прежнему щедрыми мандаринами, лимонами, персиками и черешней.) Темный кинотеатр, где голая исцарапанная веснушчатая коленка Лиса по какой-то причине очутилась непозволительно близко от ноги Генки. И неясно было, чего хочется больше: прижаться плотнее к чужой коже, ощутив сладкую дрожь, или с негодованием отшатнуться, отлично понимая: вот это — там, внутри — в действительности не имеет ничего общего с дружбой. Если бы кто-нибудь спросил Генку, о чем, собственно, индийский слезовыжимательный фильм под названием «Месть и закон», на котором ему вместе с прочими довелось высидеть целых две долгих серии, он смог бы лишь промямлить: «Ну… там были двое парней… кажется…» На этом память давала серьезный такой сбой. Двое парней. Один — высокий и по-восточному гибкий красавец с томным взглядом, другой – весьма скромного роста добродушный толстячок. Вроде них с Ромкой. Правда, Ромка не черный, а рыжий. Но тоже красивый. И Генка… тоже не черный. И вполне себе добродушный. Но разве дело в масти? Короче говоря, дни шли за днями, а Генка запутывался все сильней. Но особенно тяжело приходилось, когда Лис предлагал сбежать – он почему-то быстро уставал от шумной компании и его тянуло подальше от остальных, «на неведомые дорожки», в заброшенный санаторий. Больше всего Генку изумляло, что от него самого Лис не уставал. Словно бы однажды что-то для себя решил, поделив мир на «всех» и «нас». Генка еще ни с кем, кроме родителей, не был «мы» — и это новое состояние немного пугало. Они без конца обсуждали: фильмы, книги, планы на будущее. Генка любил боевики, детективы и собирался стать художником. Роман – морские приключения, Жюля Верна, Стивенсона и Сабатини. И мечтал поступить на археологический. — Здесь, знаешь, сколько можно накопать! – восклицал он с восторгом, вертя в своих длинных тонких пальцах, тоже покрытых веснушками, какой-нибудь странной формы черепок, как подозревал Генка, оставшийся от разбитого кем-то пару лет назад глиняного кувшина. – Ты в курсе, например, что аргонавты за золотым руном плавали в Колхиду? А Колхида, между прочим, это как раз у нас. А Киммерия – родина амазонок – Крым. А еще у нас тут… Римские развалины уже видел? Генка отрицательно мотал головой и улыбался, как последний дурак. Ему до невозможности нравился Ромкин голос. И сам Ромка, чего уж там! Потом однажды Лис спросил: — А ты почему не рисуешь? Разве художники не должны рисовать без перерыва? И на следующую встречу Генка приволок альбом и карандаши. Мама любила повторять: «Нечего соваться в художники, если не ощущаешь постоянного зуда в кончиках пальцев». Она знала, о чем говорила: ее собственный дед был довольно известным художником и даже одно время примыкал к «передвижникам». (Шишкин там, Левитан, Репин…) Правда, скорее всего, имя деда теперь помнили только совсем уж узкие специалисты-искусствоведы, но в их родном городе, в картинной галерее, висело три небольших пейзажа, подписанных: «В. Новинский». И когда Генкин класс водили в музей на экскурсии, то Генка страшно гордился. Знаменитый «зуд в кончиках пальцев» Генка ощущал с детства: просто не мог не рисовать. Даже обои в его комнате требовалось переклеивать чаще, чем в остальной квартире – они первыми страдали от очередных порывов творческого вдохновения. Но нынче стало как-то совершенно не до того. Новые времена, старшие классы, трудное финансовое положение родителей: зарплату у папы на заводе не платили по полгода, и семья существовала на то, что получала мама – рядовая сотрудница НИИ. Потом еще несчастная, похожая на натуральное наваждение любовь к Светке. Потом… Вот, поездка… к бабушке. И Лис. — Нарисуй что-нибудь! – попросил Роман. – Что тебе хочется. Генка сначала думал, что нарисует какой-нибудь цветок (этого добра в здешних краях хватало). Или море с галькой. Или белую эмалированную миску с черешней… Или… А нарисовал Лиса. Который сидел на крыше на тех самых ящиках и смотрел вдаль, вертя между губ какую-то сухую травинку. Он часто выпадал из реальности, словно уходя мыслями в какие-то иные эпохи и страны. Во всяком случае, так полагал, глядя на него, Генка. И рисовал, представляя в меру своих способностей: то пиратским юнгой, болтающимся на вантах, в черной косынке на голове и с блестящей серьгой в ухе; то веселым вольным стрелком из Шервудского леса, с собранными в рыжий хвост длинными волосами и высоким гибким луком за спиной; а то и вовсе – всадником на диком степном скакуне без седла. Вот конь Генке никак не давался – не было вокруг подходящей натуры. Так что в конце концов разозленный художник едва не порвал рисунок в мелкие клочки, и спасло неудавшийся шедевр от ужасной участи лишь своевременное вмешательство Ромки. Впервые Лис увидел себя Генкиными глазами. До сей поры ему не позволялось лицезреть то, что уже который день рисовал его друг. — Это… я? – спросил Лис внезапно севшим голосом. А у Генки и вообще никакого голоса не нашлось для ответа – он только кивнул. Было страшно и отчего-то безумно стыдно. Все-таки разрешения он у Ромки на свои оригинальные фантазии не спрашивал. Напридумывал про человека чего-то… нафантазировал… Романтик хренов. Серов. Или кто там у нас из гениев по портретам? – Ген… Генка не слишком-то любил свое имя. Прилипшая еще с детсада кликуха «Гена-крокодил» отчаянно выводила из себя и заставляла бессильно скрипеть зубами. Но когда Лис как-то странно-глухо произнес, почти пропел это «Ге-е-н», показалось, что мир вокруг мгновенно сжался до размеров розовой раковины рапаны, в которой, если приложить ее к уху, тяжелым набатом ходит море. — Гена… Узкие сухие губы Лиса оказались вдруг совсем рядом возле Генкиных губ, и, как выяснилось чуть позже, не существовало такой силы на свете, которая была бы в состоянии помешать им соприкоснуться. В свои шестнадцать Генка мнил себя большим знатоком поцелуев. Еще в прошлом году во время празднования дня рождения кого-то из одноклассников (на следующее утро Генка в упор не мог припомнить, чей именно тогда гуляли день рождения) после пары серьезных, «взрослых» рюмок болгарской гадости под названием «Слынчев бряг» старшая сестра именинника провернула на заваленной грязной посудой кухне настоящий ликбез по обучению мало чего соображавшего подростка тонкому искусству поцелуев. Во всяком случае, Генка позорно кончил прямо себе в штаны от одного лишь ощущения присутствия чужого ловкого языка у себя во рту. Со Светкой у них, правда, дело до поцелуев пока не дошло, но он надеялся и, что называется, мечтал. А вот о таком ни черта не мечтал! И тем не менее провалился в этот внезапный поцелуй с головой: растворился, забыл кто он и откуда, позволил прижать себя к твердой, абсолютно не женственной груди, обхватить за плечи длинными руками, гладить по напряженной спине, выдыхать куда-то себе в рот: «Ге-е-енка! Геночка… Ге-е-на...» И сам… позабыв обо всем на свете, целовал, гладил выпирающие на сильной шее позвонки, зарывался пальцами в жесткие от морской соли рыжие волосы. «Лис… Лис… Лис…» А потом, словно вспышка молнии над грозовым морем, в голове мелькнуло: «Что же я творю? Это же... парень». В ответ где-то внутри попыталось робко шевельнуться: «Ну и что, что парень! Это же Ромка. Лис». Но Генка уже вывернулся из ласкающих рук, отскочил к самому краю крыши, протестующее выставил перед собой ладони. — Не подходи! Если бы Ромка в тот момент сделал хоть что-нибудь: шагнул к нему, попробовал заговорить, просто пошевелился… Перила на этой крыше были не столь уж и высоки. Конечно, самоубиться насмерть, сиганув вниз с высоты четвертого этажа – шансов ничтожно мало, но в то мгновение он был способен совершить еще и не такую глупость. Привычный мир вокруг рушился, точно дурацкий карточный домик, который казалось так важно построить когда-то в детстве. Лис не двинулся. Ничего не сказал, будто все понял про Генку, как всегда, наверное, понимал. Молча стоял, беспомощно опустив руки, слегка прикусив нижнюю губу. Почему Генка считал, что у Лиса губы тонкие? Красивые губы. Тихо застонав и тут же мысленно обозвав себя всем известным матерным словом, Генка еще раз качнул головой: — Не подходи! — Не подойду, — отозвался Лис. А потом Генка заставил себя разжать пальцы, изо всей силы вцепившиеся в ограду, и сделать шаг вперед. А потом еще один. И еще. А потом он побежал. Альбом, карандаши и тот, почти порванный пополам рисунок с Ромкой-всадником так и остались лежать на крыше.