Ключ от твоих дверей

* * * Дни до отъезда он трусливо просидел дома. Даже на кладбище к бабушке не пошел, когда пришло время устанавливать памятник. — Ты заболел? – тревожно спросила мама. — Заболел, — шепотом подтвердил он. Голос остался на крыше вместе с Лисом. А он-то, дурак, полагал, будто потерял там всего лишь рисовальные принадлежности. — Что болит? – допытывалась мама. — Голова, — отвечал он. А мог бы: «Сердце», — и ни капли бы при том не соврал. Но это слишком отдавало слюнявыми фильмами про любовь, а он не желал больше думать ни о какой любви: ни сейчас, ни когда-нибудь после. Никогда. — Ты просто перегрелся. Или перекупался. Перегрелся. Однозначно. Или перекупался. В море по имени Лис. Лисы, они такие: ты им – палец, а они всю руку – хвать. Или сердце. Хищники. Возвращению домой Генка был только рад. Накануне отъезда он все-таки зашел к соседям попрощаться. Мурат поинтересовался спокойно, как-то очень по-взрослому: — Уезжаешь? Пацанам-то что передать? Он сказал «пацанам», а Генка услышал почему-то «Морскому Лису». Ему теперь всюду мерещился чертов Лис, и это было совершенно ненормально. — Передай привет. Вот так! И ничего личного. — Передам. Покидая бабушкин домик, Генка демонстративно не оборачивался и не смотрел по сторонам. Все кончилось. Абсолютно точно и безвозвратно. Впереди ждала привычная жизнь, гулянки с одноклассниками, прекрасная и недоступная Светлана (с недоступностью которой он планировал как следует побороться), ну и, на худой конец, та чья-то там сестра, так круто целовавшаяся на кухне. Чтобы выяснить, чья именно, вовсе не обязательно было становиться Шерлоком Холмсом или комиссаром Мегрэ. И все же… Уезжая, он словно оставлял здесь часть самого себя. Здесь, на окраине Пицунды, на берегу моря, на крыше одного из корпусов санатория «Цветок Абхазии». И что-то внутри него отчаянно вопило: «Не уезжай! Останься! Все еще можно исправить!» Но, разумеется, он не слушал. …Дома Генка поступил так, как надо. Долго отмокал в горячей ванне, затем тщательно тер себя мочалкой, смывая с кожи последний привкус морской соли и безумно жалея, что нельзя смыть заодно и прилипчивый южный загар. Встретился с приятелями. Купил новый альбом для рисования и набор цветных карандашей. Сел рисовать полуразрушенную арку, заросшую колючим шиповником, ведущую в соседний двор… И очнулся только тогда, когда обнаружил на листе знакомые черты: запрокинутый профиль, тонкий лисий нос, приподнятые в скрытой улыбке уголки узких губ, тень от ресниц на щеке и россыпь веснушек – от высокого лба до линии выпирающих ключиц. И рыжие волосы… рыжие… рыжие… рыжие… волосы… Ромка. Потом как-то сама собой перелистнулась страница альбома, и опять полетели по белой плоскости листа разноцветные штрихи, чтобы сложиться во все то же, памятное почти до боли, лицо – неудержимо. Проклятый «зуд в кончиках пальцев». * * * Генка запретил себе думать. Запретил вспоминать. Забросил рисование, убрав альбомы и прочее барахло на антресоли. Подналег на математику. Закончил школу вполне пристойно: пятерки, четверки, где-то половина — троек. Поступил на бухгалтерские курсы при колледже транспортного строительства. Получил корочки. Устроился к отцу на завод. Завод к тому моменту окончательно обанкротился и был скуплен на корню неким оборотистым новорусским бизнесменом, решившим выпускать различные строительные материалы по западным технологиям. Дело у него пошло недурно. Бухгалтерия от отсутствия работы не страдала. Да и платили исправно. Во всяком случае, явно больше, чем отцу, все еще продолжавшему вкалывать у станка, или маме в ее загибающемся НИИ. И времени свободного было навалом. — Тебе бы жениться, Геночка, — вздыхала мама. — Смотри, вон у Леры уже двое. Живущая много лет в своем далеком Владивостоке старшая сестра Валерия являлась для родителей абсолютным эталоном удавшейся семейной жизни. Генка думал: «Конечно. Когда-нибудь. Обязательно». С девушками не складывалось. Словно наслал проклятый рыжий Лис на него какую-то порчу. Это еще после Светки ясно стало: стоило прийти в школу первого сентября, взглянуть на еще совсем недавнюю волшебную мечту — и адью! Как ничего и не было. Ну волосы. Ну глаза. Ну… попа там. Бюст опять же. Но и глаза не те, и волосы… недостаточно рыжие. Просто темно-коричневые. «Прошла любовь, завяли помидоры!» — как с многозначительным видом любил промурлыкивать себе под нос папа. Прошла — как ее и не было. А может быть, это и вовсе была не любовь. Впрочем, Генка все-таки исхитрился жениться. Парень холостой, видный, зарплата неплохая в наличии. Квартира однокомнатная от маминых родителей досталась. Всем хорош. Только почему-то откладывал долго. Пока не осмелился, наконец, съездить в Пицунду. Там вроде как наладилось все, Россия свое веское слово в затянувшемся конфликте изрекла, самолеты напрямую полетели. И Генка полетел. Вместе с родителями. Не потому, что сработал малосимпатичный синдром «маменькиного сынка», а потому, что родители тоже собрались к морю. И «надо что-то уже делать с бабушкиным домом». Соседи писали: «Совершенно разваливается без хозяйской руки». — Может, продать? — грустно спросила мама, собирая чемоданы. — Может, и продать, — отозвался отец. — Толку-то с него… Разве что Генка сподобится туда в отпуск ездить. — Спасибо, я лучше в Турцию, — хмыкнул Генка. Про себя он отлично знал, что на самом деле плевать хотел на Турцию, а вот на одного рыжего типа — совсем наоборот. Хотя тот давно, наверное, слинял куда-нибудь, гад, запутав за собой следы. Раскапывает останки Атлантиды, скажем, на Санторини. (Или где у нас нынче эта самая Атлантида, согласно последним антинаучным сведениям?) Лис — он и есть Лис. Домик и вправду выглядел абсолютно убого. Хотя хулиганов и прочих бомжей соседи успешно гоняли, годы и годы без хозяйского пригляда сыграли-таки свою гнусную роль: часть окон оказалась разбита, дверь насмерть переклинило, и та ни в какую не открывалась, забор местами попросту развалился. Про крошечный садик страшно было даже думать: тот походил на джунгли из мультика про Маугли. Генка сразу почувствовал себя по меньшей мере Шерханом. Хотя нет! Шерхан же был… рыжий. Как и один известный товарищ. А Генка… Ладно, трудяга-Хатхи вполне подойдет. Повелитель джунглей! «Глаза боятся, а руки делают!» Сборолись с дверью, смазали замки и петли. Несколько часов скребли, мыли, оттирали всякую дрянь. Спать легли, расстелив привезенные с собой туристские спальники. — Надо было еще палатку прихватить! — посмеялся Генка. — Обошлись бы вообще малой кровью: поставили в саду — и никаких тебе уборок. — Ну уж нет! — почти на полном серьезе отозвалась мама. — Кто знает, какие хищники там обитают! (Тигры. Или лисы. Или…) Вечером все-таки выбрались в гости к соседям: законы южного гостеприимства неумолимы. Постаревший и как-то вдруг усохший дядя Баграт разливал по кружкам домашнее вино, тетя Аша суетилась вокруг стола, что-то все поднося и подкладывая, внезапно похудевший и даже обзаведшийся морщинками возле глаз Мурат прижимал к себе миниатюрную черноглазую женщину, явно и глубоко беременную. Генка долго не мог выучить ее имя — Сария — и потому предпочитал просто помалкивать. В голове не слишком укладывалось, что приятель детства — теперь почтенный отец семейства (первенца, полуторогодовалого Нури, молодые оставили у родителей Сарии: парень исхитрился простыть посреди жаркого лета). Новостей с обеих сторон было хоть отбавляй, но Генку по-настоящему волновал только один вопрос, который он и задал, когда родители засобирались домой, а хозяева вышли следом за ними на улицу, чтобы по традиции проводить дорогих гостей. — А как там Ромка? Ну, помнишь, Морской Лис? Мурат посмотрел на него странно. Спросил будто невпопад: — Ты не слышал разве? — Ничего не слышал, — отозвался Генка, чувствуя, как к горлу подступает холодный ком. — Откуда мне? На другом конце страны живем. Мурат помолчал с минуту, потом кивнул — не Генке вовсе, так, себе. — Ты завтра-то свободен? Я тебя к нему отведу. Сам не найдешь. Генка было хотел заявить, что никогда не страдал топографическим кретинизмом и уж по адресу как-нибудь смог бы сориентироваться. Тем более тетя Ромки вроде бы жила на соседней улице, но вдруг да переехала? Или Ромка тоже… женился, обзавелся семьей. Сколько ему теперь, а? Двадцать четыре? Двадцать пять? Пора бы уже, особенно учитывая местные традиции. Но, может быть, у Мурата с Лисом свои дела — отчего бы и не сходить вместе? Так будет меньше шансов остаться наедине. Меньше неловкого молчания. Меньше поводов для выяснения каких-то там далеких отношений. Интересно, хранит ли Ромка его рисунки? Генка знал, что никогда и ни за что об этом не спросит, а вот не спрашивать самого себя — не получалось. — Конечно свободен, — вздохнул он, старательно прогоняя от себя глупые мысли. — Я нынче тот самый отдыхающий тип, у которого масса свободного времени. — Хорошо, — серьезно тряхнул его руку, прощаясь, Мурат. — Я за тобой в десять зайду. Не рано? — Нет. У нас тут дел много — родители поспать все равно не дадут. — Тогда до завтра. Ночью Генке снилась гроза над морем. И золотые молнии, похожие на раскидистые деревья ветвями вниз. И крыша санатория «Цветок Абхазии». И чье-то плечо рядом, совсем близко. Проснулся он еще затемно, с бешено колотящимся о ребра сердцем, и так и не смог больше заснуть. Попытка почитать (как в детстве, при свете фонарика) обернулась провалом. В голове крутилась одна-единственная мысль: Ромка. Сегодня он увидит Ромку. И, может быть, что-то поймет уже, наконец! Время тянулось, как старая, потерявшая всякий вкус жвачка, из которой при всем желании не удастся надуть приличного пузыря. Но сколько ни тянись… Стук в дверь застал Генку врасплох. Он аккурат перед этим собрался переодеться: вроде как не комильфо переться к человеку, которого сто лет не видел и с которым у тебя когда-то в прошлой жизни было что-то особенное, в обремканных по краю джинсовых шортах и полинялой синей футболке. Брюки, что ли, надеть? Явление Мурата сбило все планы. «Ладно! — решил Генка. — Не на свидание!» Мурат, кстати, тоже не выглядел принарядившимся принцем, хотя одет был серьезно: в черные брюки и черную же рубашку с коротким рукавом. Ну надо же — в черном, по такой-то жаре! А еще приятель детства казался странно молчаливым: ничего не спрашивал, ни о чем не рассказывал. Генка попробовал было выпытать о давних знакомцах: как дела у Саида, Заура, Георгия? Вырос, поди, мелкий. Мурат отмалчивался и просто пожимал плечами, словно думал о чем-то своем, и мысли эти были явно не самого веселого свойства. — Дома что-то? — в конце концов не удержался Генка. — Ты какой-то сегодня… — Нормально все дома. — Мы куда-то поедем? — Поедем, — отозвался Мурат. Они проехали пять остановок на автобусе, потом некоторое время шли пешком. — Долго еще? Они свернули на узкую, по-старинному мощенную камнем улочку, ведущую куда-то вверх, совсем уж далеко от привычных очертаний знакомого города. — Да вот, собственно, на месте уже, — Мурат изо всех сил толкнул руками створку кованых высоких ворот. И тут Генка понял, куда они пришли. А еще, что если бы он тогда, давно, не поленился навестить бабушку, то догадался бы обо всем гораздо раньше. Идиот! Мурат неспешно двигался по узкой тенистой аллее, между рядами строгих каменных надгробий, по виду достаточно старых, чтобы стоять здесь еще с дореволюционных времен. — Новые — с другой стороны, — пояснил он. — Тут, вообще-то, давно не хоронят. Если только у кого родственники. Ну да: у бабушки здесь лежал муж, умерший от последствий ранения через десять лет после окончания еще Великой Отечественной. Точно. К нему и подхоронили. А у Ромки… Нет, думать о Ромке никак не получалось. Геннадию все казалось, что это какая-то грубая ошибка или глупая шутка. Ну, а может, Лис просто работает сторожем на кладбище? Обычная летняя подработка. Он же хотел стать археологом — значит, не боялся мертвых. Ведь так? Мурат свернул на совсем уже незаметную тропиночку, петлявшую между могилами, уверенно пошел по ней. К дому кладбищенского сторожа? У Генки язык намертво прилип к нёбу: не спросить, не окликнуть. Так они и шли в молчании довольно долго — еще минут десять. Голые ноги царапали какие-то ветки, жалила крапива, иногда до синяков цепляли невысокие оградки. Имело смысл все же перед выходом надеть брюки. Наконец все кончилось. Мурат сказал: — Тут, — и они остановились. Это не был домик сторожа. Большая, невыразимо советского вида надгробная плита, на которой теснились надписи на русском языке: «Сидоренко Михаил Вячеславович. 1957 — 1993. Сидоренко Оксана Семеновна. 1959 — 1993. Сидоренко Роман Михайлович 1986 — 2003». Ромка… Лис… — Как? — выдавил Генка, сам удивляясь, что может, оказывается, несмотря ни на что, издавать некие звуки. — Просто старая мина — еще с войны. С последней войны, — зачем-то уточнил Мурат. Будто еще не все здесь знали, о какой именно войне подобным тоном говорят жители этих мест. — Он любил ходить один. Ты же помнишь. Генка помнил. Лисы обожают тенистые заросли, сплетение низких ветвей, запах выгоревших на солнце трав и морской воды. Или это только морские лисы? Лисы ходят сами по себе и не оглядываются назад. Или все-таки Ромка специально искал самых нехоженых путей для своего одиночества? Хотелось упасть на колени и завыть. Если бы не стоящий рядом молчаливый и строгий Мурат… Нет, даже и без него выть бы Генка не стал. Некрасиво это. Не по-мужски. Ромка бы не одобрил. Где-то на заднем плане мелькнула странная мысль, что Ромка, пожалуй, многого в жизни сегодняшнего Генки не одобрил бы, но теперь у него уже не спросишь. — Надо было цветов принести, — произнес Генка, чтобы сказать хоть что-нибудь. Тишина давила на барабанные перепонки, словно при перепаде давления во время взлета или посадки самолета, так, что казалось, сейчас они попросту лопнут, и из ушей потечет кровь. На могиле и в самом деле не было никаких цветов. Лишь какой-то жалкий венок из штампованной пластмассы с остатками выгоревшей черной ленты, на которой уже нельзя было разобрать надпись. Мурат пожал плечами. — Его тетка сразу после похорон уехала. Не смогла тут больше. Дом продала. Мы приходим иногда. Но, сам ведь понимаешь, жизнь… она такая. Дела, семья, дети. Генка кивнул. Будто он собирался кого-то осуждать! — Да и Ромка… Он же ни с кем особо не дружил. Так, дурака валял. Только с тобой. Он после твоего отъезда… Хотелось закричать: «Замолчи!!!» — но Генка знал, что должен дослушать до конца. Должен — и все тут. — Он вообще в себя ушел. Все книжки какие-то читал. Говорил, что поступать поедет в Москву. На археолога. Мы смеялись. Где Москва, а где мы? Думаю, он бы поступил. — Обязательно поступил бы, — согласился Генка. — Обязательно. Непрошеные слезы все-таки добрались до глаз. Мир поплыл. Почему-то вдруг показалось: ерунда это, дурной сон. И Ромка жив. Просто укатил в Москву, поступил в МГУ. (Он умный, Лис!) Раскопал что-нибудь интересное и непременно очень древнее. Сидит себе на кафедре, кандидатскую диссертацию кропает. Ну?.. Генка даже представил, что они могли бы встретиться. Пару лет назад он решился на первое свое самостоятельное путешествие — рванул в отпуск в Москву. Знакомый порекомендовал поселиться в пустующей летом общаге. Дескать, сунешь коменданту на лапу — тебе комнату сдадут вовсе по дешевке. Самое странное, что все получилось. Правда, заявиться в общагу МГУ на Воробьевых горах ему тогда духу не хватило, устроился на Маршала Рокоссовского при почти родном автомобильно-дорожном колледже, вместе с дружной компанией клопов и тараканов и выбитым кем-то еще до Генкиного вселения стеклом. Повезло, что лето выдалось теплое. Да и до метро пешочком прогуляться минут пятнадцать-двадцать в хорошую погоду — сплошное ведь удовольствие. А так за неделю Генка Москву облазил вдоль и поперек. И на Воробьевых горах был. И в Измайловском парке. И Бородинскую панораму посетил. Не говоря уже о Третьяковке и Пушкинском музее. У «Девочки на шаре» вообще часа на два завис — не оторваться! Александровский садик там, Макдоналдс на Пушкинской площади, музей Булгакова… Могли же они с Лисом где-нибудь пересечься? Столкнуться на одной из этих сумасшедших станций метро? А что! Конечно, могли! Да вот хотя бы на Кропоткинской. Генка там часто ошивался — от Пушкинского не имел сил отлипнуть. Столкнулись бы на бегу, врезавшись друг в друга, как две глупые мухи, спешащие по своим делам. Не узнали бы в первые мгновения. Зато после… Поболтали бы как ни в чем не бывало. Лис бы заметил разочарованно: «Эх ты! А рисовал неплохо!» А Генка бы покаянно развел руками: «Да вот как-то так, не сдюжил!» А потом… — Пойдем уже? — вклинился в его грезы голос Мурата. — Мне еще по делам нужно успеть. Генка моргнул. Не было вокруг ни шумной Москвы, ни станции метро со странными колоннами-лотосами, напоминавшими почему-то Генке древнеегипетские храмы. Ни Романа, рыжего Морского Лиса. — Постой, — слова давались с трудом, но их все-таки обязательно требовалось произнести. — Ты уверен, что это… он? Тут ведь и фотографии нет. Может… однофамилец? Подобное жалкое трепыхание принято называть «цепляться за соломинку». Но Генка сейчас готов был даже за воздух цепляться. Настолько отчетливо пригрезилась ему встреча с Ромкой. Настолько она выглядела настоящей. А кладбище… Кладбище — это ерунда, чей-то глупый розыгрыш. Рука Мурата осторожно легла ему на плечо. — Нет, Ген. Никакой ошибки. Мама вместе с тетей Ниной на опознание ходила. Там… мало что осталось, но лицо… Короче, это однозначно Ромка. Прости. Генку затошнило. «Мало что осталось…» Он едва добежал до ближайших кустов — иначе его попросту вывернуло бы на могилу. А такое здесь уж точно бы ни в какие ворота… Ромка! Мурат протянул ему относительно чистый носовой платок, отвернулся, пока Генка приводил себя в порядок. Конечно, подумаешь, с кем не бывало! Генка отлично понимал, как вся эта сцена выглядит в глазах его воспитанного в суровых горских традициях приятеля. И, что характерно, ему ни капельки не было стыдно. — Пойдем, — сказал Генка, когда спазмы утихли и стало ясно, что он уже в состоянии достаточно твердо стоять на ногах. И мысленно пообещал вернуться и принести хоть каких-нибудь цветов. И бабушку заодно навестить, что ли. (Он так и не выбрался. Не нашел в себе сил. Трус!) Мурат проводил его до автобусной остановки, а сам отправился по делам пешком, буркнув: — Платок себе можешь оставить. Аттракцион неслыханной щедрости! Генка хмыкнул. Вот уж сувенир так сувенир! На вечную память. И выкинул замусоленную тряпочку в ближайшую урну. Мама спросила: — Где вы были? — Гуляли, — ответил Генка. Он не хотел ни с кем делиться полученным сегодня знанием. Это было его и только его. — Мурат от семьи ненадолго вырвался под благовидным предлогом. Мама улыбнулась. Генка вдруг вспомнил надписи на сером граните: «Сидоренко Михаил Вячеславович… Сидоренко Оксана Семеновна…» — и подумал, что мама уже вовсе не так молода. И папа. Черт! Подошел, точно маленький, ткнулся носом в мамины волосы. — Давай я чего-нибудь в саду поделаю, а? Ну там, ветки обрежу, прополю? — А ты умеешь, что ли? — подозрительно поинтересовалась мама. — Делов-то! Работа отвлекала. Монотонные манипуляции с тупой ножовкой и сухими ветками, требовавшие серьезных физических усилий, не позволяли скатиться в примитивную истерику. Разумеется, мысли никуда не девались, но переживания как бы притуплялись, отступали на второй план, воспринимались, словно сквозь толщу прозрачной морской воды. Вроде и здесь они, а вроде и не совсем. Кажется, именно благодаря бабушкиному саду Генка тогда не сошел с ума. Хотя и отчетливо чувствовал, будто ходит по самому краю. Хорошо еще, родители не задавали никаких вопросов. Наутро непривычные к подобному авральному физическому труду мышцы болели так, что хоть не вставай. И ночевка в спальнике на жестком полу гармонии общему состоянию не добавила. Во всяком случае, Генка, стеная и покряхтывая, решил не повторять недавних подвигов. К тому же был еще один момент, который ему требовалось для себя прояснить. Как там говорят мудрые философы-немцы — «незакрытый гештальт»? Или это из психологии? Да и хрен с ним! — Мам, я загляну к тете Аше, возьму у нее лаваш? — Только ненадолго, — кивнула мама. — А то завтракать сядем без тебя. «Значит, без меня», — подумал Генка. Ему нынче было совершенно не до завтраков. Из рассказов Мурата он понял, что тетя Аша если и не дружила, то была достаточно близко знакома с Ромкиной семьей. Нет, он не собирался снова заводить разговор про Лиса — ему вчерашнего вполне хватило. Но… — Тетя Аша, а как погибли родители Ромки? Ну, Романа Сидоренко? Соседка где стояла, там и села. Хорошо хоть, что дело происходило во дворе, под навесом из тонких переплетенных виноградных лоз, где располагались грубо сколоченный из досок стол и две не слишком устойчивых лавки. — Ох, Геночка… Есть вещи, которые вспоминать… Генка сделал проникновенные глаза. (Он мог, когда надо. А сейчас ему было надо. Еще как надо! Проклятый гештальт!) — Тетя Аша… Я же дружил с Романом. А получается, ничего про него толком не знал. Мне вон Мурат лишь вчера сказал, что Ромка… Закончить фразу не удалось — к горлу снова подступила мерзкая тошнота, как и тогда на кладбище. — Ох ты, бедный, бедный!.. — мгновенно запричитала тетя Аша, как и все женщины, умевшая и любившая жалеть. Генке ее жалость даром не сдалась, он попросту не вынес бы чьей-то жалости, но вот подтолкнуть свой ценный источник информации в нужную сторону… — Тетя Аша! — А я-то, дура старая, не сообразила написать! Почта плохо работала. Не подумала, что ты захочешь знать про Ромочку! Бедный мальчик! Я целыми ночами все молилась и плакала… молилась и плакала… Ниночка чуть с ума не сошла. Сперва — сестра с мужем, да так страшно. Потом племянник единственный! У нее ведь, кроме Ромочки-то, никого не осталось… Разве родственники какие-то дальние в России… Генка глубоко вздохнул, стараясь подавить медленно завладевающую всем телом противную дрожь. — Вот про Ромочкиных… тьфу!.. про Ромкиных родителей расскажите! — Да что там рассказывать? — искренне изумилась тетя Аша. — Они же врачами были. И когда тут все началось, в «Красный Крест» пошли. А по их машине какая-то… — тут она произнесла явно некрасивое, злое слово на своем гортанном горском наречии, — очередью из автомата. Водитель — насмерть, машина — в ближайшую стену. Все взорвались: и врачи, и раненые, которых везли… Эх… Война… — Тетя Аша, а кто стрелял, узнали? Наши или… — он вспомнил, как говорили здесь, — ихние? — Да кто ж их разбирал! Все были хороши. Может, наши, может, не наши… Оружия много, ненависти много — кто-нибудь да выстрелит. В самом деле, война. Никто не ходит в белых одеждах. Вернувшийся домой Генка даже успел к завтраку. И лаваш не забыл: пышный и теплый, прямо из тандыра. Правда, есть не хотелось. Совсем. — Мам, мы когда домой поедем? — Домой? — удивилась мама. — Да мы же только что приехали! Ты же сам громче всех кричал: у тебя отпуск. Планировал недели на две задержаться. «Недели на две — это если с Ромкой. А Ромка…» Ромки больше не было — ни в этом городе, ни в этом мире. Нигде не было. Надпись на сером граните — не в счет. То, что лежит под землей в деревянном ящике — это не Ромка, не его солнечный Лис, чьи губы казалось так сладко и так опасно целовать на раскаленной жарким южным солнцем крыше. И выходит… — Мам… Я домой хочу. Можно я один уеду? — У тебя там девушка, что ли? — мгновенно насторожилась мама. Мысли о Генкиной гипотетической женитьбе, как видно, не оставляли ее ни на миг. — Девушка, — покорно кивнул Генка. — Без нее не очень получается. — Ну брал бы с собой! — фыркнула мама. — Море, юг, фрукты! — Да неудобно… У нас с ней еще не те отношения. — Не те отношения! Пока ты до «тех» доползешь, я уже состариться успею. А мне еще молодой бабушкой побыть хочется. Вон дружок твой скоро дважды папой будет. — Другой менталитет, мамуля, — отмахнулся Генка. — Ну что, я поменяю билет? — Отцу сам скажешь, — вздохнула мама. — Он думал, вы вместе домом займетесь. Твое наследство, между прочим. — Мам, да не надо мне этого наследства! Вот напрочь не надо. Не буду я сюда ездить. Продайте вы его, что ли. А то ведь без хозяйского глаза совсем на запчасти развалится. — Так никто же не купит, Геночка! Здесь денег ни у кого нет, а из России не поедут — боятся. Война еще помнится. Да и на границе до сих пор временами стреляют. — Ну так подарите — и дело с концом. — Как «подарите»? — казалось, мама на мгновение даже лишилась дара речи. — Да вот хоть соседям. Мало они нам за эти годы помогали? А ведь чужие, в сущности, люди. Мурату с семейством домик ох как пригодится. А то они сейчас квартиру втридорога снимают — все деньги на жилье уходят. — Ты серьезно? — Генка пожал плечами. «Нет, шутки шучу!» — Поговори с отцом. В конце концов, это дом его детства. Я в ваши разборки вмешиваться не стану. — Мам! Да какие разборки! Делайте, как хотите! Мне все равно, вообще-то. Ему и вправду было все равно. Но с отцом он поговорил. В тот же день. Полагал, разразится семейный скандал (к счастью, довольно редкое природное явление в их краях). А ничего особенного не произошло. — Думаешь? — переспросил отец, поглаживая блестящую от пота лысину. — Регулярно! — не удержался от ехидства Генка. — Позубоскаль еще! — угрозе явно не хватало убедительности. Генка счел за лучшее заткнуться. — А знаешь, идея неплоха… Осто… чертело мне уже все. Родителей нет. Денег мы тут вряд ли поимеем. Ездим раз в сто лет. Пойду сегодня вечером с Багратом потолкую. Попрошу в обмен за родительскими могилками приглядывать. Подождешь, пока дарственную оформим, или сразу к своей милке рванешь? — Она не Милка! — Значит, Людка! — ввернул отец качественно перевранную цитату из любимого фильма. — Так что, дождешься? Генка кивнул. Почему-то мгновенно стало легче, словно с плеч сняли тяжелый груз. Дом — это память. Это веревочка… нет! — якорная цепь, привязывающая его к морскому берегу. К городу, в котором больше никогда не будет Ромки. Так что несколько дней он потерпит. Все равно никто его в родном городе не ждет — никакая Милочка. Тьфу ты! Людочка! * * * Дом они подарили. Тетя Аша плакала. Дядя Баграт наливал терпкое домашнее вино и звал приезжать «в любое время», как к родственникам. Генка подумал, что про себя все знает: никогда больше. Пора завязывать с Пицундой. На следующий день после оформления документов они улетели. И жизнь снова вернулась в привычную колею. Хотя черная тоска, которую Генка привез с собой, никуда не девалась. Пытаться не замечать ее было то же самое, что игнорировать огромное злобное чудовище, волей судьбы запертое с тобой в одной комнате. Совершенно бессмысленное занятие. В конце концов, сдавшись, Генка полез на мамины антресоли, чтобы достать древний чемодан с рисовальными принадлежностями. Долго рассматривал, гладил кончиками пальцев старые, уже слегка пожелтевшие от времени рисунки: Лис, Лис, Лис… Лис. А после — пустота, чистые листы. «Фигня какая-то, — подумал Генка, тупо глядя на них. — Ромка уже никогда не станет археологом. Положим, ясно почему. А я-то какого хрена рисовать бросил?» На следующие выходные он протер от пыли еще школьный, видавший виды этюдник, сложил в него потрескавшиеся брусочки акварели, кисти, карандаши, клячку и кое-что — по мелочи. Прихватил с собой полуторалитровую бутылку воды и пошел в парк. Тот хоть и располагался в черте города и был расчерчен вполне себе благоустроенными дорожками, а также оснащен специальными зонами отдыха и спортивными площадками, в массе своей напоминал самый обычный лес: березы, сосны, ели, даже малина попадалась местами — правда, пока еще совсем неспелая. Жары, которая плавила кости на морском берегу, здесь не было. Только ласковое летнее тепло, пропитанное запахом разнотравья и нагретых солнцем сосновых игл. Иногда в траве удавалось раскопать пару ягод припозднившейся сладкой земляники. Сначала Генка долго бродил, подыскивая, куда бы приткнуться вместе с этюдником, потом наконец нашел подходящую поляну: небольшое скопление редкого кустарника и высоченные сосны, уходящие вершинами вверх. Тут он и проторчал целый день: делал наброски, боролся позабывшими все на свете руками с неподатливой акварелью, злобно комкал вырванные из альбома листы и снова брался за кисти. А когда уставал — запрокидывал голову к проглядывающему сквозь сосновые ветви голубому небу и просто смотрел. А на обратном пути в трамвае познакомился с Мариной.