Ключ от твоих дверей

— Геночка, что-то ты рано! Мы думали, тебя до ужина и не ждать. — Привет, ба! – стараясь выглядеть поестественнее, говорит Генка и входит в дом. Там все так же, как он помнит с детства: старая вешалка с одним обломанным рожком, сплетенный из какой-то заграничной травы придверный коврик (мама купила в предыдущий приезд), древний, вылинявший календарь – на стене. Кстати, нет: календарь совсем не древний – картина Васнецова «Три богатыря» и год… Генка даже не пытается удержать улыбку, потому что ему кажется: иначе она прямо-таки полезет у него из ушей. Он скидывает вещи в угол и торжественно вручает бабушке рисунок, машинально поддернув сползающие с тощего подросткового зада джинсовые шорты. — А я твой дом нарисовал. — Солнышко мое талантливое! — Бабушка пекла пирожки, и потому руки ее — в муке. А теперь и Генка весь в муке. Бабушка соскучилась – почитай, не видела внука целый год. С прошлого лета. И нынче готова обниматься с ним двадцать четыре часа в сутки. — И опять во рту – радуга. Радуга – это да, само собой. Ничего. Акварель – она такая: слижется. — Ба, а можно странный вопрос? Бабушка идет на кухню – что-то там уже подгорает на древней газовой плите. И ладно, если просто растительное масло. Пирожков жалко. — Как будто меня легко напугать странными вопросами! Его бабушка смелая. — Ба, а война уже закончилась? Она оборачивается от плиты, смотрит пристально, словно пытается что-то понять – и не понимает. — Какая война, Геночка? Отечественной-то недавно шестьдесят лет отметили. Или ты о какой другой? Так, слава Богу, — она торопливо крестится, — никаких войн с тех пор и не было. Генка утягивает с тарелки несколько пирожков и уже почти вылетает за дверь, когда в голове всплывает еще один вопрос: — Ба, а родители где? — Да гуляют! Как дети малые! Мать твоя сказала — у них свидание. Седина в бороду – бес в ребро. — Ба, да у них же друг с другом свидание! – смеется Генка. – Я помчался, меня там ребята ждут! На улице соседка тетя Аша темпераментно спорит о чем-то с другой соседкой – тетей Нателлой. Потом они подхватывают стоящие на земле сумки и, все так же продолжая спорить, вместе двигаются в сторону ближайшего магазина. Обгоняя их, Генка здоровается с обеими и несется дальше, вверх по дороге — к виднеющемуся вдали санаторию «Цветок Абхазии». На миг его накрывает странное ощущение давно позабытой невесомости собственного тела, той, которая бывает только в шестнадцать, когда ты бежишь, и тебе кажется, что на твои ноги надеты легкокрылые сандалии греческого бога Гермеса, который, говорят, был покровителем торговцев и воров. И путников. А уж тех, кто путешествует из реальности в реальность – просто наверняка. Прихваченный в последний момент рюкзак оттягивает плечо, пирожки обжигают ладони. Генка с трудом сдерживается, чтобы не начать их жевать прямо на ходу: растущий шестнадцатилетний организм требует подпитки. А еще ужасно беспокоит навязчивая мысль: про день-то он и не спросил! Вдруг они разойдутся, и снова произойдет какая-нибудь гадость? В санаторий он привычно проникает через забор, а вот в корпус проходит через главный вход. «Кому везет – тому и счастье». На входе – ни одной живой души. И у отдыхающих, скорее всего, тихий час. На крышу Генка поднимается почти бегом. Лис… Сидит на своем ящике, подвернув под себя исцарапанную ногу, и глядит туда, где блестит золотыми бликами море. (С крыши море хорошо видно – Генка помнит.) И глаза у рыжего также блестят – а вот это, кстати, уже ни фига не здорово. А Генкины рисунки, которые он, гад, убегая, оставил на крыше, между прочим, все собраны и аккуратной стопочкой лежат у Ромки на коленях. — Почему вернулся? – спрашивает Ромка хриплым голосом. Плакал. — Лучше спроси, почему сбежал, — мрачно отвечает Генка, и голос у него тоже хриплый, напоминающий скрежет несмазанных дверных петель. Пирожки удается удачно сложить горкой на свободный ящик, подсунув под них какую-то свою почеркушку. Ничего, он теперь и новые может наваять! А жирные ладони имеет смысл незаметно вытереть о шорты. Ромка на него не смотрит – и это справедливо. С тем-самым-днем Генка не промахнулся. — И почему ты сбежал? — Дурак потому что. Нужно было подумать. — Подумал? — Подумал. Генка приближается к рыжему, опускается на раскаленную от солнца крышу. (Выходит пафосно: словно он рыцарь, стоящий на коленях перед Прекрасной Дамой. У «Прекрасной Дамы» — выпирающий кадык, костлявые лодыжки и россыпь веснушек на подбородке.) Плевать! Если чуть-чуть потянуться вверх (а Генка потянется – он не гордый), как раз и получится поцелуй. Не самая удачная позиция, но зато… Губы у Морского Лиса — соленые и горькие, точно морская вода. Плакал. И упрямые – фиг разомкнешь! Но Генка очень старается: молча уговаривает, умоляет, соблазняет – и Лис сдается. Еще бы он не сдался! За какой-то краткий миг Генка вспоминает все поцелуи своей нелепой жизни и отчетливо осознает: невзирая ни на что, этот вот – первый. Главное – не спешить. Потому что, похоже, теперь у них – все время мира. Ромка смотрит на него странно: потрясенно и немного испуганно. Что опять не так? — Ген, ты чего это вдруг? — Ни хрена себе «вдруг»! – возмущается Генка. – Люблю я тебя, идиота, потому что! Он еще не забыл, каково это – быть взрослым и не бояться нужных слов. И Ромкино лицо расслабляется на глазах: исчезает скорбная складочка между бровей, появляются ямочки на щеках, даже веснушки словно начинают сиять ярче. А уж волосы!.. Генка осторожно протягивает к ним руку, чтобы коснуться, запутаться пальцами в непокорных прядях, и натыкается на недоуменный взгляд рыжего. — А такого у тебя раньше не было! Лис с Генкиного запястья никуда не пропал – бежит себе с независимым видом по каким-то особо важным лисьим делам, помахивая хвостом. Мол: «У вас свои проблемы, у меня – свои!» — Долгая история! – роняет Генка. В Ромкиных глазах зажигается самый настоящий исследовательский азарт, как будто ему показали некий артефакт эпохи бронзы. — Расскажешь? Вечером. Придешь к нам? Мама мечтает с тобой познакомиться. Папаня, как всегда, на дежурстве, а то бы… — Лис, давай не будем откладывать объяснения на потом?.. – осторожно перебивает словесный поток Генка. Он действительно хочет познакомиться с Ромкиной мамой. (Кто бы сомневался!) И с Ромкиным отцом. И с тетей Ниной, если повезет. Но гораздо больше он хочет решить еще один вопрос – пока помнит. Пока новая реальность не захлестнула его с головой, и он не забыл на веки вечные, что было с ним до этого дня, и не создал себе целый ворох подложных воспоминаний. – Мне нужно, чтобы... — Что, Ген? – тонкие, но сильные пальцы в веснушках стискивают его руку, словно боясь, что Генка опять слиняет. Или вообще исчезнет – как сон или мираж. Но Генка не собирается исчезать – совсем наоборот. Он собирается бросить якорь в этом параллельном измерении и наконец прожить жизнь так, как надо. Так, как мечтает он сам. Эта жизнь не будет легкой. И даже наверняка не всегда счастливой. Но они с Ромкой постараются пройти ее вместе. Генка достает из своего потрепанного, еще школьного рюкзака блокнот под номером один и протягивает его Ромке. — Я хочу, чтобы ты это прочел. Сейчас. Пожалуйста. Ромка молча кивает и открывает блокнот. Генка отлично знает, что там: послевоенная Пицунда, море и рыжий Лис. Очень много Лиса. А затем… Генка видит, как беззвучно шевелятся губы, а темно-рыжие брови в изумлении приподнимаются, когда на одной из страниц, помимо рисунков, возникают каракули, написанные простым карандашом: «Война закончилась…» 13. 06 — 7. 08. 2017