Ключ от твоих дверей

* * * Рыжего не стало аккурат перед Новым годом. Именно тогда, когда все нормальные люди бегают по магазинам, радостно проигнорировав собственные зароки «в следующий раз покупать подарки заранее», а окна домов начинают празднично подмигивать в ночи россыпью переливающихся гирлянд. До этого момента Генка любил Новый год. Наверное, никогда больше он не сможет развешивать на елке разноцветные стеклянные шары. — Хочу елку! – упрямо твердил Лис, едва придя в себя после очередного приступа выкручивающего наизнанку кашля. — Какая, к черту, елка! – привычно огрызнулся Генка. За те две недели, что подцепивший где-то обычную вроде бы простуду рыжий валялся в больнице, нервы истончились и повылезали наружу, так что и самый безобидный с виду раздражитель действовал на него теперь как удар током – в стандартные розеточные двести двадцать. – Ты тут, между прочим, в палате интенсивной терапии находишься! Меня чуть ли не через рентген просматривают, прежде чем впустить! И не впустили бы, если б не тетя Тома – близкая мамина подруга, всю жизнь оттрубившая в здешнем отделении медсестрой. Кстати, она же и устраивала в свое время Ромку сюда «к самому лучшему доктору» с революционной фамилией Ульянов. — Новый год же! – голос у Ромки сделался тихим и хриплым. Даже странно было вспоминать, что всего полгода назад он пел у костра под гитару. – Елка нужна. И Генка, как всегда, сдался. Пошел в «Детский мир» на новогодний базар. Купил маленькую искусственную елочку со встроенными светодиодами, функционирующую на батарейках, и принес Лису. Елочка стояла на широком белом подоконнике и помаргивала красным, синим, зеленым, белым… — Ну вот, теперь все хорошо… — улыбнулся Ромка. – Можно желание загадывать. — Желание — в Новый год, под бой курантов, — Генка взял его ставшие какими-то абсолютно бесплотными пальцы в ладонь и осторожно сжал. С Ромкой нынче иначе было нельзя – только очень осторожно. — Боюсь, не успею. Генка хотел возмутиться на подобные упаднические настроения – и не смог. Верные слова застряли в горле, словно острая рыбья кость. — Ром… Он перестал называть его Лисом. «Ром», «Ромка» и даже «Ромочка». Бывают, видимо, моменты, когда никакая нежность — не слишком. — Ты помнишь, как рассказывал мне… про двери в другие миры? Генка тряхнул головой. Еще бы! Незабываемо! — Если представится возможность… Найди меня там, ладно? Открой правильную дверь. — Время посещения истекло, — прозвучал совсем рядом недовольный голос очередной дежурной медсестры. – Больному нужен отдых. — Как в «Золушке», — заговорщицки прошептал Ромка. – «Ваше время истекло. Кончайте разговоры!» Генка в который раз поразился тому, что, оказывается, они цитировали наизусть одни и те же старые фильмы. — Я приду завтра. И уже из коридора, сняв с себя белые стерильные брюки и халат и освободив волосы от одноразового чепчика и морду лица от маски («Красавчик, чё!» — издевался рыжий), заглянул в приоткрытую щель двери, чтобы послать Ромке традиционный воздушный поцелуй. (Нынче они себе только такие и могли позволить.) — Ты же знаешь, что я тебя люблю? — Знаю… — прошелестел Ромка. – А ты помни, о чем я тебя просил. — Помню. До завтра? — До завтра. А утром ему сообщили, что Ромки больше нет. Отказали легкие. Ничего сделать не удалось. Геннадий зачем-то забрал Ромкины вещи. А елочку оставил в больнице – может, и пригодится кому-нибудь на Новый год. * * * А ведь сначала казалось, что у них еще есть время. Из Элисты отправились в Москву. Там Генка был со всеми церемониями представлен Игнату – «соратнику и сокамернику», как его, давясь смехом, охарактеризовал Лис. Никаких особых эмоций – ни положительных, ни отрицательных – Игнат у Генки не вызвал: среднего роста, среднего телосложения. В толпе встретил бы – не узнал, кабы не черная грива волос практически до пояса, выкрашенная отдельными прядями в радикально синий цвет. Почему-то вспомнилось: «Мы – охотники за удачей, птицей цвета ультрамарин!» Йо-хо! Вещей у Ромки было всего ничего – один баул на колесиках, рюкзак, с которым Лис ездил на раскопки, и гитара. Даже палатка со спальником оказались взяты напрокат у кого-то из знакомых. «Ну и ладно, к следующему году свои купим», — стараясь выглядеть оптимистом, отметил этот факт Генка. А Лис посмотрел на него как-то снисходительно-жалостливо, словно на бестолкового подростка, понятия не имеющего о суровых реалиях настоящей жизни. В Москве они пробыли почти две недели. Ромка по-честному выписался из квартиры (Генка благоразумно не стал интересоваться тайнами происхождения драгоценной московской прописки), забрал из поликлиники медицинскую карту, пообещав тут же по прибытии на новое место жительства встать на учет и продолжить лечение, устроил отвальную, на которую, невзирая на Генкино сопротивление, водки, пива и копеечного вина было закуплено в абсолютно запредельных количествах. Наутро всем было хреново. Генка со своей стороны тоже торопился «закрыть гештальт»: водил Лиса к «Девочке на шаре», в Третьяковку к Врубелю, стоя напротив «Демона», цитировал Лермонтова – не чтобы развести перед кем-то «понты корявые», а просто потому, что пёрло. Ел с рыжим обжигающе-горячие пирожки с вишней в «Макдональдсе» и иногда, забывшись, слизывал с узких губ своего спутника вишневую сладость. Затащил его к Киевскому, чтобы прокатиться на теплоходике, вопреки Ромкиным воплям, что все это: «Фу! Дешевая попсня для туристов». Сделал с ним селфи возле магазина «Чай-кофе», поклявшись, что когда-нибудь они вместе поедут в настоящий Китай. У Ромки достало великодушия не комментировать эту сентиментальную глупость. А потом самолет унес их домой. Так теперь можно было говорить: «Домой». Генка прописал Лиса в своей квартире, объяснив родителям: «Это мой друг». Тогда ему не хватило смелости уточнить степень дружеской близости. А «друг» звучало достаточно расплывчато и безобидно, чтобы не шокировать друзей и родственников. Правда, к тому моменту, когда Ромка впервые очутился в проклятой больнице, Генка начал подозревать, что их отношения – секрет Полишинеля: мама недовольно поджимала губы, отец морщился, сестрица прислала из Владика многозначительную эсэмэску: «Ты что, рехнулся?!» Но Генке уже было напрочь не до их душевных терзаний. Ромка даже устроился на работу. Выудил где-то в недрах интернета объявление: «Требуется автомеханик», — и позвонил. Спорить с рыжим, когда он во что-то упирался рогом, точно помесь осла с единорогом, оказалось совершенно бессмысленно. И Генка отпустил его чинить чужие машины. Хотя больше всего на свете, чего греха таить, хотелось запереть дома, обернуть ватой и не дышать, находясь рядом. Но Ромка был категорически против: «Либо я живу нормальной жизнью, либо иди… на фиг!» И они честно пытались жить этой мифической нормальной жизнью. Генка таскался в свою бухгалтерию (где работал из рук вон плохо, подозревая, что держат его тут исключительно за прошлые заслуги), Ромка – в свою автомастерскую, где им были до писка довольны, судя по приносимой зарплате. Вечером ужинали тем, что готовил Генка, потому что Лис оказался в этом деле прямо-таки вопиюще бездарен – даже обычную яичницу исхитрялся сжечь в угольки. И никак этот факт не получалось состыковать с тем, что когда-то в Москве именно на рыжем лежали все хлопоты по готовке, а уж запах макарон по-флотски до сих пор иногда навязчивой обонятельной галлюцинацией вползал в Генкины сны. Несмотря на то, что поцелуи, как и прочий «обмен жидкостями», снова попали под строжайший запрет (Роман, оказавшийся чертовски параноидальным в этом плане, взял с Генки клятву не устраивать провокаций, ибо «человек слаб»), маленькие радости большого секса все-таки на какое-то время просочились в их жизнь: Генка определился со своим любимым вкусом презервативов (ментол) и выяснил, что Лис предпочитает банановый. А сколько прекрасных нот можно было извлечь, просто лаская губами желанное тело! И не только губами: никогда еще собственные руки не представлялись Генке настолько виртуозными. Правда, раз в месяц его гнали сдавать анализ крови, невзирая на отчаянное сопротивление: «Да с чего бы вдруг?! Мы тут вообще как две невинные послушницы в монастыре живем!» Потом неделю болела рука, и вены выглядели будто у наркомана: криворукая лаборантка втыкала иглу по несколько раз и делала это с таким лицом, точно виноват в своих проблемных венах был именно пациент. Хорошо, что зимой существовала возможность не щеголять в одежде с коротким рукавом. Бывало, у Лиса внезапно портилось настроение: он впадал в жуткую депрессию, сутками не слезал с расправленного дивана, уткнувшись носом в стену, ничего не ел, отказывался пить лекарства, приговаривая: «Все равно сдохну!» — или посылая Генку на всем известные три буквы. Матерился, кстати, рыжий редко и неизобретательно. А потом словно черная туча медленно утаскивала свое грузное тело с небосклона, и снова начинало светить солнце. Иногда Ромке становилось хуже. Тогда его укладывали в больницу, кололи чем-то, от чего он постоянно пребывал в спячке, а Генка метался между больницей и работой и наоборот совсем не мог спать. «Ты выглядишь отвратительнее, чем я», — заметил однажды Ромка, обнаружив его вечером возле своей кровати. «Куда уж отвратительнее», — огрызнулся Генка, осторожно прижимаясь носом к его виску. В такие дни ему казалось, что Ромка весь будто истончается, почти исчезает. «М-да! – дергал уголком рта Лис. – Полюбовавшись на меня, без труда поверишь, что зомби-апокалипсис уже наступил». А Генке было совершенно все равно, как тот выглядит: жив – и ладно. Вот вернется домой… И Лис всегда возвращался. А на Новый год произошел сбой. Чертова простуда или же стандартное ОРВИ, подцепленное неизвестно где, практически мгновенно переросло в пневмонию, которую не сумели побороть ни чудо-лекарства, ни искусственная вентиляция легких, ни неоднократное переливание крови. — Когда можно забрать… тело? – Генка и сам не понял, как ему удалось выговорить последнее слово. — Перезвоните завтра. Вы родственник? Человек на том конце провода явно был не в курсе, кем Генка приходится умершему ночью пациенту со страшным диагнозом. А казалось, в курсе уже весь город. (Ну, Генкино семейство и персонал больницы – так точно!) — Нет. Я не родственник. Но я им сообщу. «Черт! Надо же будет известить тетю Нину… Где-то у Ромки в сотовом должен быть телефон. И Игнату, что ли… Чтобы он там друзьям передал… И этим, из экспедиции. Может, Ираиде?» А еще не давал покоя, крутился в голове и вовсе дурацкий вопрос: «А куда я дену гитару? И на помойку не выкинешь, и дома не оставишь, чтобы каждый день об нее… спотыкаться. Игнату отдавать не хочется, тете Нине будет не до гитары…» …Телефон снова завибрировал в ладони. Звук Генка отключил – не мог сегодня слышать бодрые трели «Тарантеллы» в исполнении «Мельницы», которую Ромка, смеясь, поставил ему на рингтон. Первой заполошной мыслью: «Ошибка! Сейчас скажут, что Ромка жив!» Но голос в трубке принадлежал человеку из совсем другой реальности. — Ну как доехал, крокодил? Дома все в порядке? Как мама? За окном шелестел отчего-то всегда болезненно буревшими и сохнувшими к концу лета листьями тополей август. Ни Нового года (будь он трижды проклят!), ни малейшего следа пребывания Ромки в квартире. Вон в углу валяется рюкзак, с которым когда-то – тысячу лет назад – Генка собирался в свою дебютную археологическую экспедицию. — Мама? – необходимость врать, говорить какие-то совершенно пустые слова вымораживала душу до самого дна. – Все… в порядке, Ваня. — Геннадий! Я же предупреждал! — Это все неважно уже, Вань. Думаю, мы с тобой расстанемся. Не сердись. Я… — Ты спятил? – в голосе Ивана явственно слышался металл. – Ты меня бросаешь? Вот так, по телефону? Генка равнодушно пожал плечами. Ему действительно было все равно. Он словно разом постарел на несколько лет. Впрочем, в каком-то смысле так оно и произошло – даже в паспорт не смотри. — Ну хочешь, набей мне по приезде морду. Я и сопротивляться не стану. — У тебя появился кто-то другой? Что за дешевая мелодрама!.. — Да, появился. Прости. В трубке еще пару раз возмущенно булькнули, но Генка уже не слушал – отошел к окну, дернул на себя створку, судорожно вдохнул терпкий, сухой летний воздух. Август. Август. И до Нового года пока далеко. * * * Главное в этой жизни – правильно составить план. «Хватит! – строго сказал себе Генка. – Хватит! Пора уже сделать как надо». Почему-то не покидала мысль: последний шанс. Ему должны дать последний шанс. Кто и где именно заведует этими пресловутыми «последними шансами» оставалось неясно, но… «Я смогу. Смогу. Я знаю, как». Он знал. Поэтому план получился коротким – всего из нескольких пунктов. Пункт первый — «порвать с Ванькой к едрене фене» — осуществился практически сам собой. По телефону. Правда, бывший любовник все-таки возник однажды на Генкином пороге и попытался вернуть все на круги своя, набросившись с жадными объятиями и поцелуями. Дескать, «покозлил мальчик, поиграл в самостоятельность – и будет». Но затем Генку просто-напросто, без всякого злого умысла, вывернуло на модный Иванов плащ и ботинки ценой в среднюю бухгалтерскую зарплату – и сомнений ни у кого уже не осталось. И Ванька свалил к своей семье. (Или на поиски иного объекта нежных чувств – Генке было решительно по фиг.) Пункт второй – поступить в Архитектурную академию – требовал значительно больших усилий и довольно-таки основательной подготовки. (Художник, конечно, не музыкант, для которого год без инструмента равен спущенной в унитаз карьере, но непослушным пальцам опять пришлось мучительно трудно вспоминать, как грамотно держать кисть и карандаш.) В Москву Генка не поехал – в случае неудачи будет жаль потраченного времени. (Он нынче был прямо-таки до ужаса прагматичен, и время у него ценилось на вес золота.) А в местном Архе на отделении станковой живописи с этого года начинал преподавать Геннадий Павловский – тезка и практически живой классик. Вот и не верь в стечение обстоятельств! Милого старичка Вениамина Федоровича год назад забрала в другой город дочь, так что к поступлению Генка готовился самостоятельно. И он готовился: таскался на подкурсы, рисовал как проклятый каждую свободную минуту. И поступил. С работы Генка уволился. Ну и пусть! Не получилось из него правильного бухгалтера. Не научился он ловить кайф от всех этих бесконечных бумажек и цифр. Родители расстроились – особенно отец. Все-таки на их заводе к работникам бухгалтерии относились с должным почтением. Сын-бухгалтер – это тебе не сын-художник. Никакого сравнения. Но Генке было плевать. Его план стремительно набирал обороты. Натюрморты. Пейзажи. Гипсы. Портреты. («С руками» и без.) Рисунок. Живопись. Композиция. Пластическая анатомия. История искусств. (Ладно, это скорее для души!) Зачем-то — философия (ничего не говорившая о параллельных мирах), английский и прочие никому не нужные предметы, которые Генка честно старался спустить на тормозах, сдавая на хилые «троечки». Какие-то детишки вокруг гордо полагали себя студентами и бывалыми людьми. Генка пытался не смотреть на них слишком уж свысока. Сам он себя ощущал великаном в стране лилипутов. И так-то расхождение в возрасте выходило солидным, да еще и опыт нескольких дополнительных реальностей, чтоб им! Преподаватели были разные: кто приличный, кто – так себе. На четвертом курсе их подхватил-таки Павловский – жуткая сволочь и все-таки, похоже, что гребаный гений. Стало совсем правильно. Генка прикидывал: так ли ему необходим для выполнения задуманного диплом? Затем решил: а и черт с ним! Гештальт. Вечерами Генка, напоминая самому себе сумасшедшего суслика, носился по репетиторствам – учил деток рисовать. (При этом полюбить преподавание у него так и не вышло, хотя и дети, и их родители оставались вроде бы довольны полученными результатами.) Жить на это, даже с учетом стипендии, было невозможно — едва хватало на коммуналку. Чувство голода сделалось постоянным спутником. Наконец, мама не выдержала: «Прекрати маяться дурью! Переезжай уже к нам. А квартиру – сдашь». Суровая мужская гордость требовала отказаться. Заявить: «Я сам!» Но почему-то ему почудилось, что это прозвучит уж больно… по-детски. «Снявши голову – по волосам не плачут»? Так? И к тому же… Еще немного побыть рядом с родителями внезапно показалось вполне стоящей идеей. А репетиторство он все равно за собой сохранил. Мама снова начала вздыхать: «Тебе бы девушку хорошую… Никакой личной жизни…» Личная жизнь? Да кому она нужна! После последней смерти Ромки (звучало по-настоящему дико) у Генки внутри словно тоже что-то умерло. Это не был мучительный, почти насильственный целибат – просто ничего не хотелось. И всё. Время точно остановилось. Он перестал отмечать дни рождения и старался на Новый год свалить в деревню, где родители зачем-то исхитрились купить небольшую избушку-развалюшку. (Потянуло их на старости лет «к земле».) Кстати, только по родителям и можно было заметить, что время все-таки не стоит на месте – уж как-то больно стремительно стали они стареть. «Как я их оставлю? Что будет с ними без меня?» Вот ведь, действительно, вопрос вопросов: что происходит в основной реальности, когда ты ее покидаешь? Судя по опыту предыдущих перемещений, что-то да происходит. Иван, вон, был искренне уверен, будто Генка, побыв несколько дней на раскопках, умотал домой к якобы приболевшей маме. Даже на самолет его самолично сажал. И здешний Генка при том оставался существом вполне материальным, а не каким-нибудь там фантомом. Но и тот Генка, что проживал жизнь за жизнью за открывшимися перед ним дверьми, не являлся вымыслом или фантомом: альбомы с рисунками исправно сохраняли летопись его пребывания в очередном «Зазеркалье»: улицы, деревья, люди. Ромка, Ромка, Ромка. Такой родной и такой разный. Почему не исчезают изображения? Почему они лежат в рюкзаках, сумках, портфелях – эти альбомы, блокноты, пафосные скетчбуки? Генка пересматривал их иногда – «долгими зимними вечерами» — под настроение: всё на месте. Вот самый первый: море, Пицунда, старый бабушкин дом, заросший сад, Лис, сидящий на крыше, запрокинув лицо к солнцу. (Рисовал потом, по памяти, когда снова позволил себе… рисовать.) «Ты будешь одна сплошная веснушка!» — «Это ничего, я ведь рыжий. Рыжим веснушки к лицу». К лицу. К шее. К плечам. К рукам. К груди. К… М-м-м… Вот другой. Калининград. Маринка с книжкой в кафе. Распарывающие небо шпили готического собора. Дюны и сосны. Одинокая фигура возле полосы прибоя. Как обувь-то не намочил?.. Еще. Аэропорт. Киоск с печатной продукцией и всяческой фигней. Совершенно непохожий на себя Ромка из какой-то иной, куда более благополучной жизни, в которой Генке не нашлось места. Тонкие золотые очки. Странно: во всех прочих реальностях у Лиса не было проблем со зрением. Еще. Его Генка не любит. Это тот, что с футболом. Там мало рисунков, зато много смятых страниц, заляпанных чем-то бурым. Следующий – «Девочка на шаре». Да, вот и входной билет в музей между листами – как закладка. Тут полно счастья. Ромка на кухне жарит картошку. Ромка смеется. Ромка в зимней вязаной шапке с помпоном, сползшей почти на самый нос. Ромка, лепящий снежок. Ню: голый Ромка, застывший спиной к художнику у раскрытого окна – практически один силуэт. «Стоять, я сказал!» — «Сволочь! Холодно же! Отморожу себе самое дорогое – ты же потом и взвоешь!..» — «Я быстро! Ну, Лисеныш!..» «Остановись, мгновенье!..» Генка, когда закончил, долго грел его в постели, обернув своим телом и толстым ватным одеялом. И не только обернув. И не только в постели. А Влад гудел: «Да что же вы за беспредельщики такие! Ни днем ни ночью от вас покоя нет! Хоть милицию вызывай!» «Вызывай!» — как всегда спокойно, улыбался в ответ Лис, обнимая Генку за плечи и жадно глотая прямо из пакета ледяной кефир, извлеченный из холодильника. После бурного секса он почему-то постоянно хотел пить. Последний. (Сейчас модно из какого-то идиотского суеверия говорить: «крайний». Но этот – последний.) Раскопки. Древние камни. Ни следа Ваньки. Зато рыжего – просто очень много. Ромка с гитарой. Отдельно – часть Ромкиной руки в кельтских узорах. Генка так и не спросил, что означают эти татуировки. Все казалось – впереди еще есть время. Ромка, держащий на ладони ящерицу. (И когда успел поймать?) Спящий Ромка. Ромка, который ест утреннюю кашу и морщится: в этой реальности каши он не жалует – даже если они с тушенкой. Смеющийся Ромка. Мрачный Ромка. Отдохнувший Ромка и Ромка с черными кругами от усталости под глазами. Ромка в больнице. Вернее, то, что от него осталось. Генка в ту пору перестал использовать в своих рисунках цвет: не хотелось, чтобы Ромка когда-нибудь увидел со стороны, какого отвратительно серо-синего оттенка стала его кожа. Впрочем, Ромка и тогда пытался шутить: «Я теперь как аватар! Эй! Кто-нибудь! Позовите Камерона! Я могу сниматься без грима!» Он всегда все про себя знал. («Ром, где ты подцепил эту дрянь, а?» — «Ждешь какой-нибудь душещипательной любовной ахинеи про разбитое сердце? Брось! Всего лишь незащищенный секс в туалете по пьяной лавочке. Да-да, именно в том, который я накануне, в свою смену, драил. И я не то что имени, даже лица этого ушлепка не помню. В хлам».) Набросок той самой елочки и Ромкиной руки, лежащей рядом с ней на белой простыне. Последний рисунок. (Последний, не крайний.) «Не рисуй меня, я страшный». – «Я только елочку. На память». — «Блин, Генка! Все нормальные люди на память на телефон фоткают». – «Значит, я ненормальный». * * * Иногда Генке казалось, что жизнь – как пазл. (Он в детстве увлекался такими: собирал огромные, на несколько тысяч деталей, и испытывал настоящий восторг, когда последний кусочек идеально завершал общую картину. Щелк! – и все эти многочисленные впадины и выступы совпали, чтобы подтвердить безошибочность хода твоих рассуждений.) Так и в жизни: порой какое-нибудь событие вдруг бесповоротно расставляет все по своим местам, и ты вспоминаешь знаменитую фразу вождя мировой революции: «Правильным курсом идете, товарищи!» — Геночка! «Спать…» К концу дня он обычно ненавидел весь мир и имел лишь одно желание. Правда, приходилось «держать лицо» и не расстраивать маму, отказываясь от приготовленного ею ужина. Судя по запаху, сегодня его ожидала красная рыбка с обожаемыми маслинами и каперсами, запеченная под сыром. И пюре. Побольше. — В честь чего праздник? – с подозрением поинтересовался Генка у мамы, уже третий раз нервно перекладывавшей хлеб из деревянной хлебницы на блюдце – и обратно. — Геночка… — Мам, я начинаю чувствовать себя каким-то сказочным людоедом, которого сначала нужно как следует задобрить, и только после того сообщать некие неприятные вести. Сядь уже… — мягко произнес он. Мама села. В последнее время она перестала красить волосы и внезапно оказалась совсем седой. «А ведь ей всего-то пятьдесят шесть. В прошлом году пенсию оформляли…» — Геночка… — (В третий раз!) – Лера ребеночка ждет. — Вот те на! – поразился Генка. – За третьим отправились? На подходе к сороковнику? Сильны! Улыбка мамы стала мечтательной. — За девочкой. Представляешь, внучка у меня будет… В этот момент в небольшую кухоньку втиснулся отец. — Ты ему уже сказала? — Нет… — Родители! – почти испуганно возмутился Генка. – Что за тайны мадридского двора? — Нас Лерочка к себе зовет. Во Владивосток. Щелк! Если у Генки все получится… — Конечно, езжайте! Натруженные отцовские ладони легли сзади на плечи. — А как же ты? Может, с нами? — Пфе! Нет уж, спасибо! Лучше я на расстоянии побуду «тем самым загадочным дядюшкой-художником». «Нас и тут неплохо кормят!..» — вспомнил он цитату из мультика про блудного попугая. Мама почему-то нисколько не развеселилась, только тяжело вздохнула и достала из микроволновки разогревавшиеся там пирожки с изюмом – самые любимые Генкины пирожки. Родом из детства. Сначала родители слетали «на посмотреть». Потом вернулись за вещами. Квартиру хотели оставить Генке: «У Лерочки вместительный дом. – (Хм, двухэтажный коттедж с двумя отдельными входами. «Вместительный дом» – явно небольшое преуменьшение!) – А тебе здесь пригодится!» Но Генка, словно всем известный отец Федор из «Двенадцати стульев», «стукнул кулаком по столу». В результате квартиру продали. «Вы не торопитесь, родственники?» — «Нет. И с Петром у нас прекрасные отношения». С Петром, Леркиным мужем, отношения и впрямь были на диво хороши. С мамой они друг друга обожали так, что во время редких встреч могли просидеть всю ночь на кухне за бутылочкой коньяка, разговаривая обо всем на свете. «А почему ты удивляешься? – смеялась мама, замечая Генкины круглые глаза. – Петя – интеллигентный человек. Он, в отличие от некоторых… — тут она обычно многозначительно косилась в сторону мужа, — книжки читает». Отец каждый раз после таких речей благородно делал вид, что страшно ревнует. А на следующий день отправлялся с Петей на катере на рыбалку или в сопки, к какому-нибудь не слишком потухшему вулкану. Однажды его вообще угораздило по колено провалиться в кипящую грязь, скрытую невинным покровом камней, и Петя нес тестя обратно на себе до самого вездехода. Правда, ожоги лечили долго, и мама показательно хмурилась. Так что… Все у них будет великолепно. Особенно когда появится внучка. Деньги поделили на три равные доли: себе, Генке и Валерии. Генка уже и не спорил: если родители чего-то хотели, они становились упрямее целого стада ослов. И даже, пожалуй, Ромки. А с возрастом это качество характеров только усиливалось. Генка прощался с домом, в котором прошли его детство и юность, и чуть не плакал – словно отрезал кусок себя. Почти все вещи, накопленные за длинную, трудную жизнь, оказались на помойке. Кроме тех, что были растолканы по чемоданам и сумкам и отправлены во Владивосток. И той памятной мелочовки, что Генка забрал к себе. Совсем немного, вроде оставшейся еще от бабушки небольшой немецкой картины с гномом, дирижирующим поющими птичками, и ажурной емкости под фрукты с потертым цветочным рисунком. «Кузнецовский фарфор, — вздыхала мама. – Не довезем». Ну и кое-каких из своих детских вещей. Генка понимал, что, если все получится, ему ничего этого даром не будет нужно, но вдруг пригодится тому, другому, который останется? Рыжий лис одобрительно шевельнул хвостом на запястье. Таким вот образом Генка снова очутился в своей собственной, под завязку переполненной воспоминаниями квартире, чтобы проводить вечера в окружении старых альбомов. С Ромкой. * * * А однажды позвонила Маринка. Позвонила, как чувствовала: приближался Новый год. Очередная годовщина. И очередная черная полоса в Генкиной жизни: сессия вымотала все нервы. Собственные работы вызывали стойкий рвотный рефлекс, книги не хотелось даже брать в руки, старенький верный ноут он в припадке отвращения ко всему происходящему в один «прекрасный» момент попросту расколотил с размаха об стену. (Слава богу, хоть соседи не прибежали с милицией.) Тщательно продуманный план казался бредом шизофреника. Генка ощущал себя несчастным Поприщиным из гоголевских «Записок сумасшедшего» — не хватало только драной мантии и бумажной короны на голове – и вылитый король испанский. «Нафантазировал, черт!» Снова из шкафа были извлечены рубашки с длинными рукавами и пижамы – чтобы не видеть рыжей бестии на собственном запястье. Даже мелькнула шальная мысль: пойти в ближайший тату-салон и свести все к такой-то матери. «Сводят же сейчас татуировки?» Каким чудом он удержался от этого похода, Генка и сам не представлял. Так что Маринка позвонила весьма своевременно. Очень. — Генка, ты как? – ее голос звучал почему-то взволнованно. Если учесть, что до того они встречались у нее на свадьбе три года назад… (Маринка каким-то странным образом исхитрилась выйти замуж за одного из своих бывших учеников, который оказался моложе ее черт знает на сколько лет, и выглядела просто неприлично счастливой. Кстати, помнится, предыдущий муж в качестве гостя со стороны невесты всех тогда страшно шокировал. Хорошо, хоть в свидетельницы не позвала…) Правда, созванивались регулярно: по праздникам и на дни рождения. И с появлением долгожданного сыночки Генка их тоже поздравлял… Кажется. А вот в гости зайти, посмотреть на малыша, так и не сподобился. А теперь она почему-то интересовалась, все ли у него в порядке. — В абсолютном, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал… соответственно бодрому заявлению, а не так, как в последние дни. – Чего это ты вдруг? Колись! — Сон плохой видела, — буркнула Маринка. – С тобой в главной роли. Будто ты уходишь… куда-то между двух больших деревьев… а я кричу… кричу… а ты не слышишь. Проснулась в холодном поту. Генка вздрогнул и чуть не выронил сотовый. Расколотить после ноута еще и его было бы эпично. — Эмн-н-н… Говорят, у молодых матерей такое бывает. Ну… Странности разные, перепады настроения. Гормоны бушуют, короче. — Генка! Я тебя задушу! Сволочь языкастая! Чем глупость всякую нести, пригласил бы меня лучше к себе в гости. — А тебя твои отпустят? — Никогда бы не подумала, что скажу подобное, но у искусственного вскармливания есть свои плюсы. Ты хотя бы не пришита к младенцу на веки вечные. — Может, давай я к вам? – осторожно осведомился Генка. – Все-таки мелкому всего полгода. Куда ты от него? — Генка! – внезапно окончательно взорвалась Маринка. – Не тупи! Мне. Нужно. Хоть на несколько часов. Выбраться из этого дурдома! — А ребенок? — А Сидоров! У него, негодяя, нервы как канаты! Вот пусть он и сидит. А я уже убивать готова. Ну! Будь человеком! — Да чего ты бушуешь? Приходи. Завтра в шесть пойдет? Вот так и вышло, что они расположились вдвоем на Генкиной кухне и как когда-то – давным-давно – пили чай с поджаренными Маринкой гренками с сыром. Беседа текла неспешно – ни о чем и обо всем сразу. Периодически Маринка утыкалась в свой сотовый, и начинался односторонний диалог: — Сидоров, вы там как? А Сашка? — … — Угу. Молодец. Не разгуливай его. — … — Угу. Ты ему сиську уже дал? Не перегрел? — … — Угу. А он? Генка слушал, улыбаясь, и чувствовал себя почти счастливым. Ровно до тех пор, пока бывшая супруга не отложила сотовый в сторону и не произнесла решительно: — А теперь — выкладывай. Под таким пронзительным взглядом раскололся бы и Штирлиц. Или Рихард Зорге. А может, у Генки просто настал край, и требовалось выплеснуть из себя ту глухую черную муть, которой внутри становилось с каждым днем все больше и больше. Главное же – все равно никто не поверит! Даже Ромка и тот… Хотя… «Найди меня там, ладно?» И он выложил все как на духу. С самого начала. А Маринка слушала, забравшись с ногами в потертое, но зато всеми любимое «кухонное» кресло и временами забывая похрустывать остатками гренок. Пару раз звонил потерявший свою драгоценную супругу Сидоров. Маринка, сведя к переносице тонкие крылья рыжих бровей, принимала «сводки с фронтов», не угукала, бросала краткие руководящие указания и торопливо нажимала отбой. С каким-то давно вычеркнутым из памяти теплым чувством Генка понимал, что поступает она так ради него и его довольно-таки путаного рассказа, и несколько раз ловил себя на мысли: «Я бы лучше ей это нарисовал». А дойдя до последней смерти Ромки, тупо разревелся. И Маринка утешала его, прижав лицом к своему так и не располневшему после родов бюсту, и, кажется, сама слегка подшвыркивала носом. Когда слезы кончились, вынесла вердикт: — Теперь жить будешь. — Я и раньше жил, — буркнул Генка, стыдясь собственной слабости. Поди, ее драгоценный Сидоров никогда-никогда не устраивает подобного безобразия! — Это тебе только казалось! – покачала головой Маринка, и золотые кудряшки, значительно отросшие за прошедшее время, колыхнулись на ее острых плечах, мучительно напомнив Генке о Лисе. (Словно он вообще об этом Лисе забывал!) — Ну и что мне делать, ваше мудрое величество? — Как «что»?! – изумилась Маринка. – Писать! Генка поморщился: — И ты туда же! «Ненаучная фантастика!» — передразнил он Лиса. – «Она же мистика и фэнтези»! — Дурак! – теплые губы Маринки коснулись его лба, пальцы взъерошили волосы на затылке. – Что ты возьмешь с собой? Она говорила так, точно его безумный план был делом совсем решенным, и оставалось лишь обсудить детали. — Альбомы. Они не исчезают. — А память? Генка начал понимать. — А память стирается… Со временем. Остается, ну… Как будто когда-то читал в книге. Давно. — Вот и создай свою книгу на пустых страницах альбомов. Чтобы помнить. Они же не все… заполнены от корки до корки? Не все. Особенно тот, в чужой крови. Славная история напишется. — Ты – лучшее, что случилось со мной в жизни! – честно заметил Генка, помогая ей надеть шубу. – Счастливчик твой Сидоров! Скажи ему об этом. — Он знает, — скромно отозвалась бывшая жена, целуя его в щеку на прощанье. * * * И Генка сел писать. По правде сказать, ничем таким он не баловался с… пожалуй, со школы. Хотя тогда литераторша баба Нюра, помнится, хвалила его сочинения. Но тут ведь тебе не какая-нибудь «Капитанская дочка» с образом Пугачева! А Ромка над его неуклюжими эсэмэсками в голос ржал… Сначала шло тяжело – по альбомной страничке в день. Потом Генка втянулся. Даже позволял себе вернуться к уже готовому тексту и кое-что с умным видом поправить. Это было странное времяпрепровождение: от руки, простым карандашом, стараясь не сильно высовывать в процессе кончик языка (хотя кто его тут видел!). Писал, ругался на себя, стирал написанное резинкой, но больше, похоже, размазывал, снова писал… Пока история не закончилась. Закончилась она, кстати, разговором с Маринкой. А на улице в те дни уже вовсю сыпал звездопадами август. Опять август. Черт! Как-то почти незаметно прошла (и ушла) сессия, завершился пленэр, куда-то делась приличная часть каникул. Генка закрыл последний альбом, посмотрел по сторонам, потер внезапно ставшие тяжелыми от накопившейся усталости веки и неожиданно почувствовал, как звенит внутри туго натянутая струна – безжалостный аркан узкоглазого степняка. Пора? Генка еще раз внимательно прислушался к себе. До окончания учебы оставались целый курс и защита диплома, Павловский говорил, что у него «отличные перспективы» и грозился взять на диплом к себе. И все же… Генка залез в интернет и принялся изучать расписание рейсов до Пицунды. Родителям он сказал по телефону: «Съезжу проведаю бабушку». И ведь не соврал! Ночь накануне отъезда выдалась бессонной. Позвонил Маринке: «Я лечу!» И услышал: «Удачи, Ген!» — и детский плач. «Прости, у мелкого сегодня температура. Никак сбить не выходит». – «Скорую вызывайте! — рявкнул Генка. — Мало ли. Горе-родители!» Маринка благодарно хрюкнула. Ее слова заглушили жалобное поскуливание Сашки и горестный вопль Сидорова: «Мариш, сорок и две уже!» — «Иди, спасай своих», — улыбнулся Генка. Вот у людей — настоящие проблемы! Не то, что у него. Нужно будет связаться с ними из аэропорта. Перед самой посадкой, прежде чем отключить телефон, все-таки набрал Маринкин номер. В трубке раздалось сонное: «Какая сволочь звонит в такую рань?» И на вопрос: «Все в порядке?» — дождался ответа: «Все зашибись. В семь утра угомонились. Зубы, оказывается, у нас режутся…» А вот на «пока» бывшую жену уже не хватило. Ну и ладно. Главное, что у них все нормально. В самолете Генка не то что заснуть – просто расслабиться не смог. Внутри него отщелкивал секунды сошедший с ума таймер. «Либо все получится, либо…» Что «либо» — Генка не знал. Запасного плана на случай провала у него не имелось. «Позади – Москва». Так, наверное, чувствуют себя лунатики, когда их ведет на самый край скользкой крыши неведомая сила. Остается только шагнуть. Генка совсем не обратил внимания ни на пассажиров, летевших вместе с ним, ни на маленький, астматически задыхающийся автобус, который вез его из аэропорта. Последние несколько кварталов пришлось преодолеть пешком. Где-то краешком сознания он оценил изменения, произошедшие в центре. А вот на окраине все было практически по-прежнему. Разве что полуразвалившийся киоск «Соки-воды» снесли и на его месте воздвигли стандартный остановочный комплекс – вот и все новости. Даже асфальт на дороге, похоже, с тех самых пор ни разу не ремонтировался. «Эх, дорожка, да фронтовая!..» Чем ближе Генка подходил к бабушкиному дому, тем тревожнее становилось у него на сердце: двери никогда не открывались по заказу. И теперь он ощущал себя почти взломщиком, пришедшим в чужой дом со своей воровской «фомкой». Бабушкин дом он, кстати, с первого взгляда вообще не признал. Новые хозяева отнеслись к собственному жилью с заботой и фантазией. (Не иначе как Муратова жена Сария насмотрелась картинок в интернете! На то, чтобы заподозрить в подобных дизайнерских изысках друга детства, у Генки просто не хватило воображения.) Стены дома были выкрашены в ярко-синий цвет, а новая дверь – в оранжевый. Словно хитрый лис подал знак – махнул хвостом. Генка подумал, что будет считать это хорошей приметой. Еще собираясь в дорогу, он мучительно размышлял: карандаш, акварель, масло? Масло за годы учебы удалось освоить вроде бы неплохо, и Павловский на просмотрах Генкины работы хвалил, но… Карандаш или там сангина лучше подходили для набросков, а вот акварель… Генка установил этюдник: тщательно отрегулировал ножки и угол откидной крышки — прикрепил на планшет лист своей любимой акварельной бумаги и начал рисовать. Жарким летним днем людей на их небольшой улочке не было. А если бы и были! Мало ли в здешних краях шатается заезжих художников с деревянными ящиками наперевес? А домик симпатичный – не удивительно, что кто-то захотел его запечатлеть. Однако Генка рисовал совсем не тот домик. Вернее, он рисовал этот же дом таким, каким помнил его еще из детства: белые стены, зеленая дверь, старая алыча у забора. Первые пять набросков отправились под ноги. Потом подберет. Акварельная бумага не терпит стирания. Казалось бы: несколько линий, чтобы задать общий образ – чего там сложного? Получалось нечто среднее между «там» и «теперь», и даже дураку было бы ясно: не сработает. Генка закрыл глаза и велел себе успокоиться. Не про дверь надо думать! Не про дверь. …Воспоминания детства: теплое, солнечное утро, странная, такая родная смесь запахов: свежего, переложенного какими-то мешочками с травами постельного белья, жарящихся на кухне пирожков (с изюмом!), моря… Бабушка входит в комнату, где Генка пытается еще доспать, дотянуть последние минуты, хотя сон уже ушел безвозвратно, а ноги почти бегут, почти тащат на кухню – к пирожкам, ледяному молоку из холодильника («Только меленькими глоточками, Геночка, а то простынешь! Холодное очень…») и ароматным лепешкам тети Аши. Генка улыбнулся, открыл глаза и быстро зашуршал карандашом по листу неровной акварельной бумаги. Как и было сказано: всего несколько линий. Все правильно. «Если не в состоянии изменить отдельную судьбу – измени мир! – он хмыкнул. – Ну вот, меня уже вполне можно оформлять в палату к Наполеону и прочим историческим личностям! Многозначительные афоризмы я, походу, в совершенстве освоил!» Генка вытащил из рюкзака пластиковую бутылку питьевой воды без газа, прихваченную в аэропорту, зачем-то взболтал, отхлебнул, сделал несколько глубоких вдохов, как ныряльщик перед погружением. «Ну… Поехали!» В голове зазвучал чеканный ритм, звон гитарных струн и знакомые слова: Окружил нас враг – не вскинь глаз… Мы пошли клинками блестеть… Баночка для воды, пластиковая коробка с красками, кисти самой разной толщины. (Только белка и ничего, кроме белки!) Обрывок одного из испорченных набросков — под палитру. (Пластмассовые палитры Генка почему-то не любил.) Ну а теперь… Сначала — залить всю поверхность бумаги тоном. Желтым с охрой. Лимонный желтый. Или нет… Лучше желтый кадмий – на солнышко сильнее похож. Побольше воды. И краска сама стекает вниз… Она такая. Затем – дать слегка высохнуть, иначе все поплывет. Дальше более тонкой кистью – тени. «Фиолетовые тени на эмалевой стене…» Хотя там, помнится, были «руки»… Ну, мы не Брюсовы. А тени на теплом — всегда холодные. Фиолетовый, синий, изумрудно-зеленый… Тень глубины дверного проема, тени на каменной кладке. Из игры света и тени проступает камень. Свет и тень – ничего кроме. Таков непреложный закон. Следом — вкрапления в камень: мох, пробоины, трещины. Охристые оттенки, коричневые, зеленые: морщинки на стенах старого дома. Самое главное – дверь. Сначала залить краской почти по сухому. Зеленой. Такой, какой она была покрашена когда-то. Такая вот, Геночка, ерунда: зеленая дверь, как в том давным-давно читанном рассказе Уэллса. Дать высохнуть, а потом – тонкой кистью — швы между досками, выпавшие сучки, щели. Коричневый с синим, если смешать их в правильной пропорции. И обязательно – ржавые петли: английской красной и сиеной. И немного черного. Прописать сперва их, а после – потеки ржавчины под ними. Для этого нужно лишь приложить очень мокрую кисть и поставить лист практически вертикально, краска сама потечет вниз – так, как надо. А теперь – пару раз провести по двери почти сухой кистью, стирая еще не совсем просохшую краску, чтобы появился эффект выгоревшей поверхности… Генка рисовал, улыбался чему-то, тихонько напевал себе под нос, иногда прерываясь, чтобы отжать между губами очередную кисть. Если бы кто-нибудь в это время взглянул на него, то увидел бы, как легонечко дрожит вокруг воздух. Впрочем, на улице по-прежнему никого не было, а день выдался жаркий. Закончив, Генка постоял, прикрыв глаза, ожидая, когда рисунок высохнет. Затем аккуратно сложил свои пожитки (даже валявшиеся на асфальте листы). Никто никуда не бежит. Время замерло. Или это только казалось, потому что он в очередной раз торчал бог весть сколько под палящим южным солнцем, совершенно как в детстве позабыв напялить на голову хоть какой-нибудь головной убор? Сейчас проверим. На левое плечо Генка повесил этюдник, на правое – рюкзак и, шагнув к зеленой двери, постучал.