Страхи странных

Плохо. Очень плохо. Хочется снова сбежать от реальности. От непонимания и душевной боли. Чертовски саднит в груди. Где-то там, внутри, в душе, черная дыра, которая засасывает в себя все хорошие эмоции, вываливая на парня всё дерьмо, которое копилось годами. И кажется копится до сих пор. Он сидит в своей пустой квартире, как всегда один. Может быть, если бы была поддержка все было бы иначе? Кто знает. Даже сам Гораций не может этого предположить. Как это принято называть? Ах да, точно, затяжная депрессия. Когда-то и он радовался жизни. Слишком давно для того что бы помнить каково это. На смену радости и счастью пришло блядское угнетение, которое никак не хотело уходить, вялость, которая то и дело подталкивала на желание сидеть дома безвылазно и боль, которая заставляла Сомнассона быть в одиночестве. Он слишком гордый, для того, чтобы показывать кому-то свою слабость. Слишком боится, что друзья или родители заметят его состояние и начнут задавать вопросы. А это будет еще хуже, словно вспарывать недавно зашитую рану, сыпать туда соль, ковыряться там грязными руками, разнося инфекцию по всему телу. Он этого не позволит. Родители уже давно живут в другом городе, а в те редкие моменты, когда он с ними созванивается, парень пытается говорить весело и непринужденно. Как раз то что нужно, чтобы обмануть наивных людей. Он чувствовал хроническую усталость, которая поглощала его все больше, опутывая своими непомерно длинными руками, беря в плен без права возврата, не требуя выкупа. Он пытался ходить к психологу. Этот ублюдок по началу выслушивал его, ставя кучу непонятных диагнозов, которые Гораций теперь не мог вспомнить, проводил сотни тестов, думал, что разговоры «по душам» и множество терапий помогут. «Нихуя» Просчитался. Если и становилось легче, то только на один день, а то и этого времени не хватало. Все возвращалось, атакуя светловолосого парня двойным ударом, швыряя в его лицо реальность, словно ненужный хлам, порванное тряпье. Он думал, что смирился со своим состоянием, что привык к нему. Но нет. К такому не привыкают. Физически и морально это невозможно. В то время, его одолело удручающее чувство вины. Он не мог справиться, не оправдал надежд других, не смог быть тем, кем его хотели видеть, не смог пережить свою потерю. На помощь пришел алкоголь, который затуманивал сознание, заставлял забыться на несколько часов, убивал время, которое тянулось так долго. Это стало целью его жизни. «Убить то, что в итоге убивает всех нас» Бар за баром, бутылка за бутылкой, вечно красные глаза из-за недостатка сна, трясущиеся руки в периоды трезвости и желание выпить снова. Это все что он помнит за последний год своей жизни. Лица людей тогда сменяли друг друга с пугающей скоростью, он даже успел обзавестись девушкой, такой же, как и он. Только пила она от скуки. Та еще сука. Протрезвев на столько, что мысли мирным руслом унесли его туда, откуда он так рвался уйти, Сомнассон бросил ее без оправданий и «дело не в тебе, а во мне», он заявил ей, что она чертова алкоголичка, которая не думает о других и выставил за порог. Видя ее безразличное лицо, он почувствовал отвращение к себе, он себя предал. Дни тянулись нескончаемо долго. Выпивка больше не лезла, а каждый раз, когда он приникал губами к горлышку алкогольного напитка, тут же тянуло блевать. От запаха, от вкуса, от самого себя. Внутри него словно жил паразит, который съедал парня изнутри. Его внутренняя борьба была не на равных условиях. Он был слабее своего разума, который кажется вознамерился убить Горация. С каждым днем становилось все хуже. Он вообще перестал выходить из дома. По началу к нему захаживали друзья, ряды которых катастрофически редели секунда за секундой. Они оставались лишь больным напоминанием его прежней жизни. Она поделилась на до и после. Ведь когда-то Сомнассон, как ему казалось, был самым счастливым человеком на свете. У него было все. Он работал там, где нравилось – шил костюмы вместе с именитыми дизайнерами, участвовал в показах мод в разных городах. На одном из таких и нашел девушку, благодаря которой его мир раскололся на двое. Все было как в сказке. Ни единого изъяна, ничего лишнего. Она была прекрасна во всем. Любил ли он ее? Да. И до сих пор любит. До того, как он заперся дома, каждый божий день, приходил на ее могилу. Такую же идеальную, как и она. Черт, он даже имени ее произнести не может. Носил ей цветы, такие же, как и при жизни. Лилии, она их обожала, втягивала аккуратным носиком еле уловимый аромат и благодарно смотрела на Сомнассона. А он радовался, искренне, как ребенок, чувствовал жизнь, внутри все пело. Вы знаете, что такое найти родственную душу? А каково ее потерять? Когда ему позвонили и сказали, что она попала в страшную аварию, он не поверил. Не верил, и когда стоял в холодном морге, перед ее телом, таким же прекрасным, как и всегда. Не верил, когда увидел ее в гробу. Она была словно живая, просто спала. Он долго просил, умолял, кричал, что бы она проснулась. Держал холодную руку, хотел ее разбудить. Она спала слишком крепко. «Проснись, пожалуйста! Открой глаза… Посмотри на меня, милая, не оставляй меня. Не бросай меня тут…» Заключение простое – черепно-мозговая травма, кровоизлияние в мозг. Простые казалось бы слова, но как он их возненавидел в тот момент. Он разнес кабинет патологоанатома, угрожал ему, после чего Горация арестовали. Но ему было поебать. Он не верил, когда гроб опустили в промерзлую земляную яму, в которой не было места его любимой. «Она не должна быть тут, нет, только не она, заберите меня, прошу! Умоляю! Только не она...» Не верил, когда спустя неделю не смог до нее дозвониться. Он набирал ее номер каждый день, а вместо гудков слышал лишь предложение оставить сообщение на автоответчик, записанное ее голосом. Почему это произошло именно с ним? Гораций возненавидел жизнь, людей, ебаные дороги и машины, возненавидел себя. Он курил одну за одной, не давая передышки своим легким. Закупать сигареты приходилось блоками. Квартира из светлой и живой, превратилась в угасающую, прокуренную, надоевшую. Он снял другую, но та стала такой же в первый же день. Куда бы он не ехал, его всегда преследовала боль. Он часто срывался, бил посуду, которой потом совсем не осталось, крушил мебель, ломал свои кости. Тщетно. Но получив перелом, но понял, что моральную боль, можно не на долго заглушить и физической. Придя однажды домой, он устало сел на кресло, напротив постоянно работающего телевизора. Его уставший взгляд упал на нож, лежащий на столе. Следуя порыву желания, которое охватило парня, он схватил его и резанул левую руку. Горизонтальная полоска выпустила из себя капли крови, которые скатывались, рисуя на коже узоры и окропляя пол алой жидкостью. Он смотрел на нее завороженно, словно никогда не видел такого зрелища. Хотелось еще. Кровавые полоски появлялись на руках с пугающей скоростью. Когда на внутренне стороне предплечья уже не осталось места, он перешел на внешнюю. Только теперь было лезвие. Им получалось делать более глубокие порезы. И чем их больше – тем лучше. Он уже не мог остановиться, не имел на это права. Раны долго заживали, оставляя на одежде, простынях, полотенце кровавые следы. Когда Сомнассон ходил в душ, к ногам стекала уже светло-алая вода, окрашенная его кровью, потому что от каждого неверного движения, казалось бы зажившие порезы, вскрывались вновь. Неприятная боль атаковала руку. И чем ее было больше, тем меньше он чувствовал пустоту внутри. Апатия захватывала все больше. Не хотелось ничего кроме сигарет, лезвия и пары глотков ледяной воды. Друзья перестали его навещать уже кажется месяц назад. Никому не было дела, до какого-то парня с депрессией. Никто не знал, что он делает с собой за плотно закрытой дверью. Быть может, будь они рядом, он не страдал бы так сильно? Иногда душевная боль была настолько ужасной, что он скулил в подушку, кричал по ночам, срывал голос, лишался его и снова открывал рот в немом стоне отчаяния. Жить и вовсе не хотелось. Сон пропал вообще. И какой дурак сказал, что он нужен человеку? Сколько он уже не спал? Около четырех суток. Были моменты, когда Гораций уже начинал отключаться, как вдруг в груди щемило, а воспоминания снежным комом накатывали на парня, заставляя биться в агонии душевной боли. Тогда он поджигал сигарету и вдыхал смольный дым, который должен был медленно убивать его. От этой мысли становилось легче. Порезанная рука саднила при соприкосновении с испачканной бурыми, засохшими пятнами, кофтой. Смотрелось красиво. «Где там лезвие? Нужно еще» Он подошел к зеркалу в ванной и не узнал себя. Кто этот незнакомец, которой напротив него? Осунувшееся лицо, с ярко выделяющейся линией скул, которой у него отродясь не было. Светлые волосы, обычно хорошо уложенные и зачесанные назад, сбитым комком покоятся на голове. Уставшие глаза тусклые настолько, что невозможно определить какого они раньше были цвета. Мешки под ними все больше. Былой статной осанки больше нет и не будет. К чему она теперь ему? Раньше он не рискнул бы ходить в таком помятом виде даже дома. Одетый в лохмотья, похожий на черт знает что. «Поебать» Он не помнил, когда в последний раз у него было хорошее настроение. Наверное, он отдал его ей, когда заливался слезами над гробом. Мучительные воспоминания заставляют эти противные слезы течь снова и снова. Он был один. Один на всем этом свете. Среди множества людей – одинокий. Есть он тоже перестал. Каждый раз, когда перед ним стояло аппетитное блюдо, пришедшее по заказу, его начинало нестерпимо тошнить. Быть может из-за этого, он не мог нормально даже передвигаться по дому. Пара шагов и хочется повалиться на пол от атакующей усталости. А там, по полу уже подыхать от отчаяния. «Ненавижу себя. И жизнь свою ненавижу, ненавижу, НЕНИВИЖУ» Последней попыткой выжить – оставались таблетки снотворного, которое он нашел в одном из шкафчиков. Находиться в реальности дольше, просто невозможно. Легче подохнуть. Как-то раз, он услышал, что если совершить самоубийство, то попадаешь в другое место, нежели остальные люди. А раз так, то он точно не увидит там свою любимую. У нее был один путь – рай. Она ведь была настоящим ангелом. Сомнассону показалось, что потеряй он связь с реальностью, станет лучше. «Сколько нужно принимать? Плевать, закину все» Парень опрокидывает пузырек Хальциона и запивает таблетки ледяной водой. Хочется быстрее провалиться в сон, не чувствовать больше боли, не умирать так медленно и мучительно от собственных мыслей, не страдать, не чувствовать в себе ту черную дыру. Просто уйти в другой мир, мир своих снов, чтобы быть живым хоть там. «Надеюсь ты мне приснишься»