Страхи странных

Холодно настолько, что хочется закутаться в тонкую ткань пальто еще больше, уйти в нее с головой, утонуть, спрятать все свое тело. Но это черт возьми, невозможно. Оно и так мало ей, еле доходит до колен. Зимний ветер проникает кажется уже не то, что под одежду, а под кожу, охлаждая каждый орган, каждую клеточку Фионы. Девочка дышит теплым воздухом на руки и потирает их. Может хоть так удастся согреться. Все попытки тщетны. От дыхания по ладоням разносится тепло, но практически сразу же их обдает еще более жутким холодом. Болит каждая косточка, а желудок сводит от голода. Кажется она сейчас и слона бы съела. Но в ее кармане лишь украденный кусочек ржаного хлеба. Такой крошечный, что его можно проглотить непережевывая. Фрауэнфельд закрывает глаза и представляет перед собой стол полный еды. Ее так много, что приходится выбирать что попробовать первым. Она тянется к сочному куску мяса, запеченному в духовке с овощами. Ее зубы врезаются в поджаристую плоть. Желудок вновь содрогается от судороги. Она больше не выдержит. Но тот кусочек можно съесть лишь вечером, иначе ей придется засыпать без ужина. Фиона презрительно фыркает. «Разве это можно назвать ужином?» Ее хрупкая, болезненно тонкая рука ложится на живот. Она просит его успокоиться и перестать просить у нее еды. Ее все равно нет. Иначе снова придется воровать. Девочка и сама понимает, что это плохо, но почти всегда у нее нет выбора. Судорога переходит в настоящую режущую боль. Фрауэнфельд сгибается пополам и падает на колени. Она чувствует, как колючий снег обжигает оголенные ноги. Нужно постараться подняться, иначе она умрет прямо тут, замерзнет, изголодает. Будут ли ее хоронить? Будет ли мама плакать? Папа точно нет. Он наверняка опять возьмет в магазине на последние деньги самую дешевую водку, и ту может даже в долг, а потом поплетется домой нетрезвой походкой и будет пить, пить, пить. Ну а мать… она скорее всего пустит скупую слезу и снова уйдет на работу. Но это только по началу. Ночью с ней уж точно случится настоящая истерика. Тихая, как она это любит, в подушку, с заглушенными рыданиями, со сломанными ногтями, которыми женщина будет цепляться за протертую до дыр простынь, с опухшими глазами к утру, с безразличным выражением лица на следующий день. Никто не узнает, что с ней было. Никто не должен знать. Она будет приходить на ее могилу и говорит о том сожалеет. Но совсем уж редко. «Железным леди не пристало вести себя как малым детям» - эту фразу она постоянно повторяла Фионе, когда малышка просила ее о чем-нибудь. Об игрушках она даже не думала. У нее их никогда не было. Больше всего она хотела еды. Просто еды. Что бы не было боли в районе солнечного сплетения, что бы она не просыпалась по ночам от голода, что бы не воровала в булочных, с безумными глазами, вгрызаясь в кусок пирога, что бы ей не приходилось днем рыскать на свалке в поисках чего-то съестного. За эту зиму, Фиона болела уже шесть раз. Простуда и жар практически не отступали. И не мудрено, из одежды у нее было лишь пальто, на размер меньше чем нужно, резиновые сапожки, которые мама подарила ей на день рождения год назад и легкое платьице, которое явно не подходило под погоду, но выбирать не приходилось. Мимо нее снуют люди, кутаясь в теплые куртки и шубы, богатые господа поддерживают за руки своих дам, спешат куда-то, не обращая на малышку ровно никакого внимания, словно ее и не было никогда. Кажется даже к бродячему псу проявляют большее сострадания, кидая им под лапы недоеденный хот-дог. Фрауэнфельд приходилось много раз отгонять стаи собак, бороться с ними за этот жалкий кусок, вырывать из зубов, обороняться палкой, лишь бы только не подохнуть самой. «Спасибо большое папочка» Она винила во всем отца, который не просыхал последние три года ее жизни. Что было до этого она помнит смутно, так как была совсем еще малышкой. Но мама как-то рассказывала ей, что он был хорошим человеком, которого сломали изнутри. Как его могли сломать, девочка решительно не понимала. Она могла понять, как ломают мебель, ломают карточный домик, ломают кости, но никак не могла понять, как можно сломать человека. Он же такой большой и высокий, сильный в конце концов! Если он не позволит, никто и пальцем к нему не притронется. Никогда. А тут это нелепое слово «сломали». Не верит. Он сам себя сломал, сам довел себя до этого состояния, сам стал пить. Пустые бутылки стали появляться в их доме с пугающей скоростью, все жилье пропахло омерзительным табаком, а от отца вечно несло спиртом. Этот запах Фиона запомнила хорошо. Она выучила для себя, что нельзя приближаться к человеку которого она когда-то звала папой, в то время, когда чувствует этот разящий смерд. Выучила, что нельзя смотреть ему в глаза, нельзя подавать голоса, а тем более что-то просить. Закрылась в себе. - Фиона, ты знаешь кто твоя мать? – Он мерзко ухмыльнулся и выпустил отрыжку, - она портовая шлюха! Ты станешь такой же! Пошла вон, дрянь! «Не слушай его. Не слушай, заткни уши, не слушай» Она не могла сообразить, что означает слово «шлюха». Но раз этот ублюдок так назвал ее мать, значит ничего хорошего. Девочка горько плакала, бродя по пустынным улицам, которые тоже отторгали ее как ненужную вещь. Но тут ее хотя бы не пугал выпивший отец, тут не воняло перегаром. Тут не было грязных слов в сторону ее матери. Только в ее. Сердобольные мамаши тыкали пальцем в Фиону и заявляли своим детям, что это не ребенок, а напасть, что родителям должно быть за нее стыдно, что она мусор, отброс общества. Наставляли своих холеных отпрысков не общаться с «такими как она». Они и не тянулись, лишь воротили нос и презрительно смотрели ей в след. Иногда даже закидывали камнями. Обида прожигала грудь, было больно не только от ударов камней. Никому не нужная, всеми покинутая Фрауэнфельд решила, что теперь ее домом стала улица и лес неподалеку от их жилища. Когда было тепло, она строила себе шалаш и спала там, среди собранных в кучу веток, листва которых укрывала ее от опасностей. Мать же пропадала на работе, с которой приносила жалкие гроши, которые тут же утекали сквозь пальцы на алкоголь и дешевую еду вроде макарон и хлеба. Они не отмечали праздников, не справляли ее день рождения. Прошлый год был исключением. Ей в первые за несколько лет подарили сапоги, в которых она могла прыгать по лужам сколько было душе угодно. До маленькой замерзшей девочки никому не было дела, даже ее родителям. Ей так хотелось прижаться к ним, почувствовать любовь в объятиях, вместо этого, она получала лишь подзатыльники и обвинения в никчемности. Она много раз порывалась убежать из дома, но улица казалась опасной, безликой, холодной. Особенно сейчас, когда она сидит на тротуаре и дрожит всем своим маленьким тельцем. Желудок прилип к ребрам, а в животе образовалась впадина. Фиона крадется к открытой лавочке, где продают овощи. Может быть у нее появится шанс стащить хотя бы маленький помидор? А может и что-то побольше. У нее нет сил, она использует их все на то, чтобы выжить. Толстый продавец в испачканном выцветшем фартуке, который когда-то был белым, разговаривает с мужчиной лет сорока, который пытается выторговать у того что-то за пол цены. Не время прислушиваться к разговорам. Она протягивает хиленькую ручку к большому помидору, еще немного. «Есть!» Она хватает овощ и бросается на утек. Но чья-то сильная рука хватает ее, и девочка беспомощно болтает ногами в воздухе. Запястье болит от того, что его слишком сильно сжимают, еще немного, и она вообще перестанет чувствовать руку. Она заливается криком. - Пожалуйста, отпустите! – Ее голос разносится по всей улице, усыпанной голыми ветвями деревьев и снегом. Прохожие оборачиваются и начинают шептаться. Никто и не думает заступиться за Фрауэнфельд. Она в отчаянии. «Что теперь со мной будет?» - Украсть удумала мой товар, воровка?! – Продавец дергает ее руку вверх, отчего девочка подлетает еще выше. - Нет, пожалуйста, я просто хочу есть! Прошу вас, господин! – Фиона старается не расплакаться, но слезы уже хлынули из глаз и заливают щеки, обдавая их жаром. - Если я тебя еще раз тут увижу, пеняй на себя, бродяжка! – Тучный мужчина с силой кидает ее на землю, от чего девочка ударяется локтями, которые тут же окрасили грязный снег красным. Все тело болит. Она поднимается и бежит, бежит так быстро как еще никогда не бегала. Она больше не может, не вынесет этого. Если ей суждено умереть, то сделает она это в единственном месте, где ее принимали. В лесу. Все ели покрыты инеем, а внизу образовались сугробы, через которые просто невозможно пробраться, они с нее ростом. Фрауэнфельд собирает волю в кулак и карабкается по ним. Мороз прошлой ночью стоял невероятно сильный, они успели закрепеть. К тому же, девочка весила слишком мало, что бы под ее худыми ножками, сугробы проваливались. Ей это показалось огромной удачей. В лесной чаще было темнее чем на улице. Девочка не боялась темноты, она думала, что темнота укрывает ее от злых взглядов, от обидных прозвищ и жестокости. Но темнота города и темнота, которая окружала ее сейчас, разительно отличались. Наверное именно по этому она прибежала сюда. Фиона поскальзывается и скатывается вниз, под пальто забивается снег. Больно, холодно, страшно. Она кубарем пролетает через небольшой овраг и падает на живот, вытягивая руки вперед. Тело онемело. Сил больше нет. Вообще. «Неужели я сегодня умру?» Перед ее глазами виднеется что-то оранжевое, запорошенное снегом. Девочка начинает прорывать снег окоченевшими пальцами, загребая его и откидывая в стороны. Она уже близко. «Морковка?» Она не могла понять, кому понадобилось садить морковку в лесу и как она продержалась в таких холодах. Но это настоящее везение. Овощ очень мал, им точно не возможно утолить голод хотя бы на час. Отчаяние охватывает Фиону, разливается в ее сердце, проникает в душу. - Пожалуйста, вырасти! Я так голодна. У меня нет сил! Пожалуйста! Умоляю! Хотя бы немного! Прошу... – Она кричит на эту маленькую морковку, которая еле виднеется из под промерзлой земли. Фрауэнфельд не верит своим глазам. Галлюцинация, не иначе, но оранжевый овощ начинает расти. Действительно, перед ее взором, она вздымается, расползается в ширину, вытягивается в высоту. «Не может быть…» Она щипает себя за предплечье, которое замерзло настолько, что чувствует только третий щипок. Нет, она не спит. Это все взаправду. Ей не важно как это произошло, она жадно вгрызается в морковку, которая все еще не очищена от земли. Почва словно песок хрустит на зубах. Но это ничего. Она готова и землю есть. Похоже сегодня Фиона не умрет, она научится жить сама, она все для этого сделает.