Как соблазнить своего учителя по танцам от Чон Чонгука

      В течение следующих нескольких недель Чонгук может по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз бегал в уборную во время перерывов, чтобы разобраться со своей эрекцией, и это, по его мнению, величайшее достижение, которым он может гордиться.       Однако, каждый день — это жестокая борьба с самим собой за то, чтобы не взять Чимина на месте, как есть, или, возможно, не утащить на стоянку после занятия, особенно сейчас, когда Пак, почему-то, никак не хочет отлипать. Конечно, Чонгуку приходится делать вид, что это его раздражает, чтобы защитить свой образ крутого парня, но на самом деле он хочет притянуть его ближе каждый раз, когда приходится отталкивать. Честно говоря, он не уверен, что когда-либо проникался так быстро к кому-то симпатией, зато уверен, что словил уже не один десяток косых взглядов от девушек за всё то внимание, которое Чимин уделял исключительно ему.       Так что, одной прекрасной ночкой, когда Чонгук заканчивает в пятый раз за последние десять часов передёргивать на светлый образ Чимина, решает всё же создать план по затаскиванию сексуального учителя в койку, потому что ещё ни разу за всю свою короткую жизнь он не был настолько возбуждён. Гук просто нуждается уже в хоть какой-нибудь разрядке. Выкинув использованные салфетки в мусорку рядом с рабочим столом, он подхватывает лист бумаги с ручкой, заваливается обратно на кровать и начинает составлять свой список.                            Как соблазнить Пак Чимина 1. Помогать Чимину растягиваться 2. Предложить Чимину массаж от боли в мышцах? 3. Задержаться для «дополнительного занятия» 4.                            А затем он останавливается, ручка замирает сразу после цифры четыре, потому что, ну, есть одна проблемка. Одна очень большая проблемка.       Такая же безнадёжная, как сам Чонгук, который ещё девственник вообще-то. Это значит, что он понятия не имеет, как, чёрт возьми, соблазнять кого-то, хотя может, конечно, воспользоваться знаниями, полученными из дорам и седзе манги, которая спокойно пылится под его кроватью, но он сильно сомневается, что эти самые знания будут полезны в реальном мире. И это не говоря уже о том, что у Чонгука ни малейшего представления не имеется о том, что же он должен будет делать с Чимином, если всё-таки его соблазнит.       Однако Чонгук всегда был победителем. Не зря же друзья зовут его золотым макнэ. Он хорош во всём. И вообще, неужели соблазнение действительно является таким сложным делом?

***

      Оказывается, искусство соблазнения не так просто, как может показаться.       Чимин отвергает все до единого чонгуковские предложения помощи с растяжкой, потому что, очевидно, Пак прекрасно справляется сам, и смеётся над каждым предложением сделать массаж, не говоря уже о том, что Чимин называет Чонгукову просьбу о «дополнительном занятии» полной чушью, ведь: «Я уверен, тебе не нужна помощь, Кукки-я. Ты делаешь все движения идеально».       Отчаянные времена требуют отчаянных мер. И Чонгук отчаянный, так что решает использовать старый-добрый школьный приём: подразнить своего учителя.                            — Я старше тебя! Зови меня хёном, — ноет Чимин, недовольно топнув ногой, видимо, в попытке выглядеть более устрашающе, но на самом деле этот очаровательный жест делает его только милее.       — Ну слушай, я могу звать тебя Чимином… или коротышкой, — ухмыляется Чонгук.       Они отдыхают, наслаждаясь своим пятнадцатиминутным перерывом после особенно сложной хореографии. Зеркала в зале запотевшие, а пол скользкий из-за пота, или конденсации, или и того, и другого вместе. Больше половины класса сейчас где-то вне комнаты стараются немного отойти от духоты, но самые преданные всё ещё здесь, стоят позади и таращатся на Чимина. Жаль, он весь мой, думает Чонгук. И это почти правда, потому что, кажется, Гук по душе Паку, и остаётся только молиться, что причина тому не просто занятия танцами.       Честно говоря, Чонгук не знает, как ещё может подступиться к нему. Конечно, Чон бывает иногда душкой и хорошим мальчиком, но большую часть времени всё же ведёт себя как задница по отношению к Чимину. Так почему тогда старший буквально душит его своим вниманием? (Чонгук пытается быть милым, правда, просто смущение заставляет его включать мудака)       Чонгуковская футболка вся мокрая насквозь, а по острой челюсти Чимина катится блестящая капля пота. Всё, о чём удаётся думать сейчас, — это то, как сильно хочется слизать солёную бисерину, поэтому Гук спешно затыкает свой рот бутылкой с водой, чтоб хоть как-то его занять.       — Господи, как же жарко, — стонет Чимин, убирая мокрые пряди волос со лба.       — Да, ты горяч, — на автомате выдаёт Чонгук, прежде чем сделать ещё глоток, а затем давится, осознав, что, ох чёрт, он реально сказал это вслух?       Чимин смотрит на него широко открытыми от удивления глазами долгие несколько секунд, а потом просто смеётся, и Чонгука отпускает, выдавливает из себя неловкий смех, потому что это было чертовски близко. Он просит небольшую передышку, пеняя на внезапное помутнение из-за жары, и пулей вылетает из здания. Ночной воздух прохладный, постепенно остужает его кожу и прогоняет туман из головы, но жар другого рода по-прежнему колется под кожей.       Он только что назвал Пак Чимина горячим. Прямо в лицо. И тот не разозлился. Может ли быть, что ему понравилось?       Может. ли. такое. быть?       Чонгук облокачивается на кирпичную стену и задушенно стонет. Может быть, дело в жаре или внезапном выбросе адреналина, но ему срочно, срочно нужно подрочить.

***

      Чонгук не избегает Чимина, нет.       Просто он проторчал слишком долго в уборной на их последнем занятии, и Чимин определённо заметил, как Гук пробирался в класс спустя десять минут после начала практики, и, скорее всего, подумал, что тот либо дрочил, либо срал, и оба варианта были, мягко говоря, удручающе-позорными.       Поэтому, когда вначале занятия Чонгук разговаривает не с Чимином, а милой одногруппницей, подружиться с которой успел не так давно, он все свои силы бросает на то, чтобы не встречаться со старшим взглядами, из-за чего совершенно не замечает, как тот корчит расстроенную мордашку.       И всё снова идёт прекрасно, до тех пор, пока девушка не начинает признаваться ему в чувствах. Чонгук в панике оглядывается, ища помощи, — обычно, он довольно легко отказывает людям, но эта девушка действительно нравится ему, а так сложно отвергать кого-то, к кому успел хоть немного привязаться, — и в процессе его глаза встречаются с чиминовскими.       Он выглядит злым.       И даже не пытается это скрыть.       И хотя Чонгук на волоске от того, чтобы разрушить единственные дружеские отношения, которые смог завести за всё время учёбы, он не может унять восторг в своей груди, потому что на девяносто девять процентов уверен, что Пак Чимин ревнует.       Он смотрит прямо в глаза Чимину, когда говорит:       — Прости, мне кое-кто уже нравится.

***

      После этого начинается вторая фаза плана: заставить Пак Чимина ревновать.       Каждый раз, когда какая-нибудь девушка из класса признаётся Чонгуку (что, на самом деле, происходит довольно часто), он смотрит прямо в глаза старшему, отказывая ей. Гук не жестокий, просто гей и не собирается пользоваться бедными девушками в своё удовольствие — точно не тогда, когда всё, что он хочет сделать, это взять в рот Чиминов член. Их внимание льстит, правда, но ни одна из них в принципе не подходит ему.       Ну и можно не говорить даже, да, что Чимин чертовски горяч, когда ревнует. Он, конечно, по определению горяч, но когда он такой раздражённый и злой, с отрывисто-грубыми нотками в голосе и сжимающимися-разжимающимися кулаками, даже не пытающийся скрыть свою ревность, это выглядит как совершенно новый уровень сексуальности.                            — А ты, я смотрю, у нас жестокий, Кукки-я? — спрашивает Чимин как-то, ставя чонгуковскую бутылку воды на пол. Приближается дата их первого выступления, и Чонгук тратит последние десять минут перерыва на отработку части хореографии в углу класса.       — О чём, чёрт возьми, ты говоришь, Чимин? — Чонгук удивлённо приподнимает брови, но взгляд его не меняет своего выражения.       — Я говорю о том, что ты отказал каждой девушке в своём классе. И я просил тебя звать меня хёном.       — Просто не заинтересован, — Гук намеренно игнорирует часть про хёна.       Чимин не отвечает, и он поднимает на него глаза.       — Ревнуешь? — спрашивает, а губы кривятся в усмешке.       — Возможно, — отвечает тихо Чимин, и Гук останавливается, спотыкаясь, однако старший тут же отворачивается, переключая своё внимание на другого танцора.       Какого чёрта сейчас произошло?       Какого. блять. чёрта.

***

      Для Чонгука это считается подтверждением того факта, что Чимин заинтересован в нём, поэтому он собирает всё своё мужество в кулак, чтоб зажать старшего в студии после занятий несколько дней спустя.       Он приближается к Чимину, пока все собирают свои вещи и потихоньку освобождают комнату.       — Мне нужна помощь с танцем, — врёт, дергая шнурок на своём худи в притворной попытке выглядеть искренне и немного застенчиво, потому что все вокруг знают уже, что Чон Чонгук не просит помощи.       Чимин смотрит на него снизу-вверх, со своего места на полу, где усаживается на шпагат, брови хмурятся в замешательстве, а Чонгук старается не смотреть на его задницу, ну потому что блин.       — Я знаю, что тебе не нужна помощь, Чонгук-а. У тебя отточен каждый шаг.       — Нет, я серьёзно. Мне нужна помощь, Чимин, — Чонгук изо всех сил старается звучать отчаянно (и это на самом деле не так сложно, потому что, серьёзно, он ведь действительно отчаянный), и он не знает, что в большей степени помогает уговорить Чимина — взгляд в глаза или уверенность в голосе, но тот поджимает губы и соглашается немного задержаться.

***

      Достаточно будет сказать, что танцуют они недолго.       Воздух густой, с повисшей в нём влажностью и напряжением, звонко дребезжащими между ними двумя, прямо как музыка, пульсирующая в венах, монотонный скрип полов под их ногами, и каждый раз, когда их глаза встречаются в зеркале, обжигающее пламя вспыхивает в груди Чонгука, каждый раз, когда Чимин касается его, приятная дрожь прошибает всё тело, и искра пробегает по его позвоночнику.       Чиминовская свободная белая футболка мокрая насквозь от пота, и это бесконечно лучше всех тех маек, что он обычно надевает, потому что она почти прозрачная сейчас, прилипающая к коже в самых нужных местах. К тому же, на нём те самые шорты — те ебаные чёрные облегающие шорты, надеваемые не так часто, но каждый раз заставляющие Чонгука метаться между проклятиями в сторону их хозяина и благодарностями богу за возможность их лицезреть. Гук может видеть чётко очерченные мышцы, все широкие линии и мягкие изгибы, тугие и чётко обрисовывающиеся каждым движением, и, господь всемогущий, их стоит запретить законом.       Каких-то полчаса, и Чонгук больше ни минуты не может выносить руки Чимина на своём теле, его взгляд, только не тогда, когда он так возбуждён, когда ждал случая остаться с Чимином наедине как сейчас несколько недель. Так что в очередной раз, когда старший кладёт свои руки на чонгуковскую талию, чтобы подправить его движение, сосредоточенно прикусив губу, Чонгук толкает того к ближайшей стене и жёстко целует.       Это так прекрасно — чувствовать, наконец, на своих губах чиминовские мягкие и упругие, хотя старший и не отвечает на его касания совсем, а в голове тревожно проносится: чёртчёртчёрт, ты действительно проебался, Чон Чонгук, однако Пак вдруг целует в ответ, влажно и отчаянно, и это так прекрасно, так, блять, прекрасно…       Чимин отстраняется так же быстро, а Чонгук не уверен, что его сердце выдержит всю эту капризную хрень.       — Кукки-я, мы действительно не должны этого делать. Я твой учитель… — хнычет старший, его дыхание учащается, и, не смотря на слабые попытки оттолкнуть, всё его тело, кажется, не слушается, потому что пальцы всё ещё судорожно держатся за Чонгуковскую рубашку.       Песня затихает, и плотная тишина повисает в воздухе, прерываемая лишь их частым дыханием. Жара раздувается вокруг них, давит со всех сторон, пространство рушится и оседает теми незначительными сантиметрами, которые всё ещё остаются между ними. Чимин пятится, и Чонгук тянется вслед за ним, наблюдая, как взгляд старшего судорожно мечется между его губами и дверью, и чувствуя, как шанс медленно, но верно ускользает от него.       Тогда у Чонгука появляется идея.       — Я наблюдал за тобой, хён, — горячо шепчет он в чиминовское ухо, ударяя последнее слово, и Чимин заметно напрягается, нервно сглатывая.       Чонгук ухмыляется и продолжает, потому что, чёрт возьми, это работает.       — То, как ты двигаешься. Ты такой ахуенно сексуальный, хён. Я не могу сконцентрироваться на занятиях, потому что ты такой блядски отвлекающий. Вот почему я всегда путаю движения — потому что занят мыслями о том, как ты будешь смотреться на мне, вертя своим задом, ёрзая и раскачиваясь в своей привычной манере. А когда ты проводишь растяжку, я могу думать лишь о всех тех прекрасных позах, в которые смогу тебя нагнуть. И то, как ты прикусываешь свои губы…       — Ну всё, достаточно, — огрызается Чимин, отталкивая от себя, а Чонгук не может скрыть того, как сильно он доволен такой реакцией, глядя на покрасневшее лицо старшего.       Блять, он весь красный от груди до кончиков ушей. Ещё немного, и Чонгук просто сорвётся.       — Не могу перестать думать о тебе, хён, — почти мурчит он, а затем забивает последний гвоздь в Чиминов гроб, — я хочу тебя.       Пак, наконец, сдаётся.       Он сгребает в кулак чонгуковскую мокрую от пота рубашку и тянет того вниз, резко соединяя их губы.       Пробный поцелуй со сталкиванием зубами и нечаянными укусами полон того пыла, который появляется обычно из всех тех чувств, что были скрыты где-то глубоко внутри долгое время. Чонгук решает, что поцелуи хёна из разряда райского и запредельно небесного, с этими его ангельски грешными губами. Пак меняет их местами, толкая Чона спиной к одному из зеркал, и тот может лишь послушно подчиняться, потому что напористый Чимин сексуален как дьявол. Он скользит руками вверх, зарываясь пальцами во влажные чонгуковские волосы и сильно оттягивая, и это просто лишает дыхания, сердцебиения, жизни, потому что, боже ж праведный, так прекрасно, да ещё и плюс один в чоновскую копилку кинков.       Руки Чонгука везде: сжимают чиминовскую талию, давят на поясницу, обнимают за плечи, обхватывают шею. Он отчаянно пытается не отставать, но Чимин абсолютно разрушает его, и ни один мокрый поцелуй из старшей школы по определению не мог подготовить его к такому. Ну и, конечно, Чонгук фантазировал уже о таких вещах, — он придумывал все эти закрученные вокруг Чимина сцены во время дрочки весь прошлый месяц — но агрессивный Пак Чимин — приятный, чёрт возьми, сюрприз.       Полная тишина студии прерывается непристойными звуками их поцелуя, и каким-то образом это заводит ещё сильнее. Чимин слегка отстраняется, чтобы отдышаться, (хвала небесам, ведь Чонгук чуть на тот свет не отошёл) и Чон упирается своим лбом в хёнов, задыхаясь.       — Охренеть… — хрипит он, а Пак хихикает, приподнимает подбородок, чтобы игриво прикусить свою нижнюю губу, и если Чонгук и не был возбуждён раньше, то сейчас определённо заведён. Он грубовато касается ладонями чиминовского лица и, пользуясь удивлённым вздохом как потрясающе удобной возможностью, скользит языком в приоткрытый рот.       Чонгук целует напористо, целует так, потому что ждал этого не одну неделю, пуская в ход зубы и язык. Он сжимает волосы на чиминовском затылке в кулак и оттягивает голову назад, чтобы углубить поцелуй, смакуя все сладкие звуки, что начинают разливаться по студии.       Чонгуку нужно преимущество, поэтому он в очередной раз меняет их местами, прижимая Чимина к стене, отстраняется, чтобы мокрыми поцелуями пройтись по шее старшего, наслаждаясь отчётливым привкусом соли. Теперь мягкие стоны Пака разносятся по всей студии, не заглушаемые больше чонгуковскими губами.       Чонгук упирается руками о зеркало по обе стороны от головы Чимина, прижимаясь горячими поцелуями к шее, ключицам и под челюстью, и не может посчитать даже, как долго исследует кожу хёна губами, зубами, языком, но Чимин начинает издавать эти милые тихие смешки, которые всё чаще перетекают в чувственные стоны.       Довольно скоро Пак замолкает, отыскивая губы Чонгука, и затягивает в новый мокрый поцелуй, толкаясь языком в горячий рот, потому что так чертовски в этом нуждается. Одни его стоны отправляют Чонгука к седьмым небесам, ну или по крайней мере в то место, где он до безумия возбуждён.       Чон не может насытиться губами старшего. Он всасывает их поочерёдно в рот, ловит нижнюю зубами и кусает достаточно сильно, чтобы заставить Чимина хныкать. Тот тянет его ближе, ближе, и вся Чонгукова уверенность вдруг покидает его, прямо как заканчивающийся в лёгких кислород, потому что он чувствует твёрдый хёнов член, упирающийся ему в бедро, и совершенно не представляет, что делать дальше. Однако тело его действует словно само по себе, руки ложатся на упругий зад и с силой сжимают, а стоны, которыми старший награждает его за сообразительность, доводят до головокружения от накатившего желания, убивая в голове все мысли по поводу происходящего, кроме той, что он действительно хочет сделать так ещё раз.       Руки Чимина забираются под Чонову рубашку, скользят по животу и чуть ниже, касаясь пояса — оу. Пояса его штанов. Чонгук судорожно выдыхает и не может скрыть сорвавшегося с губ хныканья, потому что Пак дразнится, пальцы его скользят у самого края резинки брифов и играются с жёсткими волосками чуть ниже пупка. Одна только близость паковской руки к его члену, горячему и пульсирующему, так, блять, заводит. Он хочет этого, так чертовски хочет, что руки начинают трястись.       Та самая рука Чимина, пробирающаяся под резинку его нижнего белья, словно отрезвляет, возвращает в жестокую реальность, в которой он понятия не имеет, что, чёрт возьми, творит.       — Подожди секундочку, — мямлит Чонгук в целующие его губы, каким-то чудом найдя в себе силы вынуть ладонь старшего из своих штанов.       Пак отстраняется, чтобы взглянуть на него, беспокойство и неуверенность появляются в чертах его лица:       — Что-то не так? Я слишком тороплюсь? — спрашивает, рассеянно проходясь языком по горящим губам.       Ему нужно некоторое время, чтобы осознать, что сказал только что, потому что это первый раз, когда он более-менее трезво смотрит на Чимина, и тот выглядит безусловно грешно с раскрасневшимся лицом, возбуждённо поплывшим взглядом и красными губами, опухшими и блестящими от слюны.       — Эм… я девственник? — выдыхает он, что звучит скорее как вопрос, потому что Чонгуку действительно интересно, как и почему воздерживается сейчас от этих капризных, зацелованных губ.       Чимин изумлённо моргает, но уже через секунду его глаза расширяются от понимания.       — Оу, — бормочет он, и удивление в его тоне немного оживляет чонгуковское начавшее было помирать эго. — Хочешь остановиться? — невинно спрашивает он, так невинно, вот только его щёки слишком красные, а глаза возбуждённо-тёмные, для того, чтобы поверить в искренность этой невинности.       — Нет! — тут же выпаливает Чонгук, на что старший тихо посмеивается. Он вздыхает, прощается с собственной гордостью и пробует снова:       — Нет, — повторяет спокойно в этот раз (ну ладно, настолько спокойно, насколько позволяет его возбуждённый и упирающийся в ширинку член, и судя по «палатке» в штанах Чимина, ситуация там не лучше). — Не хочу останавливаться. Просто, честно говоря, не знаю, что мне нужно делать.       Чимин смеётся, и Чонгук хочет попробовать эти потрясающие звуки прямо с его губ, впитать в себя, как то самое полотенце, которым Чимин вытирает свой пот после тренировки — да, точно так.       — Просто расслабься, Кукки-я. Позволь позаботиться о тебе.       Глаза его полны несокрушимой уверенности, а губы растягиваются в озорной улыбке, и Чонгук совсем не против снова поменять их позиции и облокотиться на стену.       Чимин опускается на колени, — Чимин. опускается. на. колени. — и Чонгук почти задыхается, потому что, господибоже, это происходит на самом деле и это, возможно, самый величайший момент за все восемнадцать лет чонгуковской жизни. Он давит ладонью на пах, и Чон глушит собственный стон, нетерпеливо толкаясь своей эрекцией в горячую руку в поисках большего трения. Чимин улыбается ему совершенно невинно, и стягивает с его бёдер спортивные штаны и брифы. Чонгук шипит, когда его член освобождается из тканевых оков, болезненно пульсирующий и блестящий предэякулятом на головке, и упирается руками в зеркало позади себя, скользя по поверхности потными ладонями.       У Чонгука дыхание застревает где-то в глотке, потому что Чимин неожиданно проводит языком по всему члену. Ему в принципе становится тяжело дышать, а все судорожные вздохи перетекают в стоны, когда Чиминов язык скользит по плоти самым кончиком, горячее дыхание опаляет головку, и не может, он просто уже не может. Ничто на свете не сравнится с ощущением рта Чимина, медленно опускающегося на весь Чонов член до тех пор, пока аккуратный носик не упирается в пах младшего. Чонгук позволяет задушенному стону сорваться с губ и благодарит небеса за всё, что происходит сейчас, потому что       Чимин отсасывает ему.       В танцевальной студии.       В окружении зеркал. Ебаных зеркал.       Чонгук изо всех сил старается не кончить, но это так чертовски тяжело, потому что Чимин просто боженька минета, а знакомое тепло разливается в паху куда быстрее, чем он готов признать.       Чимин опускается ниже, берёт глубже, усердней заглатывая, и, ох блять. Чонгукова голова безвольно откидывается назад, упираясь затылком в прохладную поверхность зеркала, и издаёт громкий стон, что эхом прокатывается по тишине студии и заставляет Чимина удовлетворённо промурлыкать с Чоновым членом во рту. Вибрация посылает новую волну удовольствия, резонирующую во всём теле, заставляющую буквально сходить с ума, и, минюнги ему в свидетели, он просто не в состоянии продержаться дольше. Чимин скользит обратно, чтобы забраться кончиком языка в щёлочку уретры, и Чонгук почти кричит, вскидывая бёдра. Маленькие влажные ладошки крепко хватаются за его ноги, уверенно прижимая их к зеркалу.       Чонгук открывает глаза и ловит собственное отражение. Поразительно, думает он, не сводя глаз со своего вида, поплывшего от кайфа, пылающего ярким румянцем, с затянутыми похотью глазами и опухшими и влажно блестящими губами, но он точно хочет выжечь в памяти навечно образ чиминовского рта, скользящего вверх-вниз по его члену.       Чимин сосёт усердно, втягивая щёки, так что с каждой секундой сдерживать собственные стоны становится всё труднее и труднее. Его скользкие ладони в поисках хоть какой-нибудь опоры скользят по поверхности зеркала, ноги трясутся и совершенно отказываются держать, колени подгибаются. Пак берёт Чонгукову руку и укладывает её себе на голову, и Чонгук с силой сжимает в кулак его волосы, наслаждаясь тем, как старший вибрирующе стонет вокруг его члена. Даже его впивающиеся в дрожащие бёдра ногти ощущаются так невероятно ахуенно и, Чон надеется, оставляют после себя небольшие бороздки, которые завтра будут напоминать обо всём, что творится сейчас в танцевальной студии, потому что он хочет помнить это до конца своих дней.       Оргазм обрушивается на Чонгука словно бы из ниоткуда, сильный и быстрый, так что он даже не успевает предупредить увлекшегося Чимина, что кончает, горячее белое удовольствие разливается в паху и пульсирующими разрядами прокатывается по всему телу. Чимин не выпускает его член изо рта до тех пор, пока сильнейшая волна наслаждения не стихает и не растворяется в лёгких покалываниях, но выпускает плоть из горячего плена до того, как ощущение онемения не сменяется приятной негой прямо под кожей. Чонгук пытается разлепить потяжелевшие веки и замечает белёсые капли на чиминовском подбородке.       — Дерьмо. Прости, я… — начинает было он, но сразу же затыкается, когда Чимин высовывает язык и кончиком слизывает с уголка рта его сперму, на что Чонгук тяжело сглатывает, потому что это самое потрясающее, что он видел в своей жизни. Затем Пак улыбается, просто, блять, улыбается, и это как солнце, луна и звёзды, и все планеты разом, но Чон не узнаёт то тепло, что тягучим мёдом расползается по его груди.       — Моя очередь, — только и произносит Чимин, а Чонгук так счастлив, что готов расплакаться прямо сейчас.