Ничтожество

А ничтожество пусть будет уделом того, кто за ничтожество себя почитает.

Маленький мальчик хлюпал босыми ступнями по почерневшим лужам, морщась и оттирая грязные ноги об мокрую после ужасного ливня траву. Он вздыхает, до сих пор обижаясь на себя за отсутствие сил на то, чтобы дать задирам, отобравшим у него обувь, достойный отпор. Каждый день они подставляли и унижали мальчика, заявляя, что Накаджима не проживет долго со своими глупыми взглядами на жизнь. Но Ацуши, к сожалению, ничтожен для такого рода проявления борзости. « — Да-да,» — говорит ему некогда хороший знакомый. « — Мы избили тебя за то, что ты на секунду почувствовал себя значимым. А ты думаешь, мы поступили неверно?» Да, Накаджима Ацуши считал, что это совершенно глупо и мерзко, но… Эти мысли быстро выбили из его головы. Если некогда он пытался доказать своё достоинство, то сейчас считал это лишь пустой проверкой на прочность, в который проигравшим, конечно, будешь ты. « — Да-да,» — повторял учитель. « — Ты думаешь, я буду впечатлен твоими попытками отличиться. Сядь на место и делай так, как остальные.» Той бабочке пришлось срезать прекрасные, отдающие серебром крылья, разрисовывая черным и до странного отчаяния глубоким цветом. Та бабочка не увидела света, не смогла взлететь и приковать собой взгляды любознательных детишек, часто смотрящих в голубое небо. Она осталась проживать свои последние дни в банке под взглядами множества странных мужчин в толстой оправе очков, осталась незамеченной и жалкой. «Прямо как я!» — думал Ацуши, глядя на свой огрызок бумаги, который среди остальных работ можно было заметить, если хорошенько прищуриться. Но мальчик осознал всю глупость своей догадки, присев на грязный пол в коридоре, пытаясь оттереть предательски льющиеся слезы с глаз. Не реви из-за боли, подонок, ее столько в этой жизни, что ты не выживешь, если будешь биться в истерике из-за каждой мелочи. Разве стереть колени до крови, ползая по асфальту и собирая по твоей вине рассыпавшийся мел, — еще и под дождем, который лил уже второй день, — повод? Да ты жалок, Ацуши, если так считаешь. И он сравнил себя с бабочкой… «Она уж точно намного прекраснее.» . . . Рюноске, скалясь от невыносимой боли в боку, со вздохом, смешанным с рыком, тяжело опустился в скрипучее, черное кресло. Заслуживает ли он ощущать эту боль практически каждый день, позорно опуская голову и отхаркивая кровь на пол? А должен ли? Должен. Да черта с два он возразит. Слишком жалко, легче перетянуть горло тетивой лука и удушиться к чертовой матери, чем прямолинейно произнести слова, за которые тебя могут принять полным ничтожеством. О да, если бы не Дазай — он бы остался гнить и проживать отстатки своей до боли бесполезной жизни в трущобах. Если бы не он — Акутагава Рюноске остался бы один на один со своей способностью. Он хмыкнул. «Не думай, что ты и Расёмон — лучшие друзья. Если не будешь контролировать, не успеешь оглянуться — он тебя сожрет.» Пожалуй, первый человек, чьи слова Рюноске мог проговорить без запинки, запоминая каждую фразу, о которой следовало бы забыть. Через красную пелену ненависти и лютой злости все еще таилось сокрытое от других уважение. Оно было непонятным, будто трясущимися руками собранным в комок, но таким прочным, что уже ничего не сможет разорвать его вклочья. Первый и единственный человек. Парень, скрипя зубами и пытаясь сделать глубокий, полноценный вздох, промыл рану водой. Из его рта на миг вырвался приглушенный стон, с потрохами выдавая, какую боль сейчас он испытывает. Противный, мерзкий звук, доказывающий твою слабость перед ним. Акутугава на глаз определил нужную длину бинтов и отрезал покрытыми ржавчиной ножницами. Помнится, они всегда были в этой квартирке. Парень опустил голову и вгляделся в свое тело. С выпирающих ключиц по тощие бедра оно было покрыто то мелкими ссадинами, то серьезными, но уже давно зажившими ранами. Будто луг, усеянный цветами. Вместо луга — тело Акутагавы. Вместо цветов — ужасные шрамы. Рюноске туго затянул бинты на ране, прикусывая губу до крови и заставляя себя молчать. Нельзя. Все равно, через какие страдания ты проходишь, нельзя напрямую показывать свою слабость. Надо. Это слово будто было навсегда выжжено на горле Рюноске, как клеймо. Оно преследовало его всю жизни, шептало на ухо при любом удобном случае, напоминая о себе. Нужное, но такое сложное и аморальное в более глубоком понимании «Надо.»

Истинное величие начинается с понимания собственного ничтожества.