Ничтожество

Гнетущий полумрак нежно обволакивает сияющий повсеместно свет. Преобразовывается в нечто одухотворенное, очеловеченное, мерно приобретая формы. Проглядываются руки, ноги, туловище, очерчивается линия лба и носа, губ и подбородка. У мальчика перед глазами сплошной гротеск в лучшем его проявлении, преобладающая фантасмагория в избытке. Он глядит на себя, выделяющегося отблесками, слепящего непривыкших личным безукоризненным светом; переводит взгляд на темноту, приближающуюся все ближе и эгоистично сбирающую чужой источник жизни в пасть, и отдается. Мрак заглатывает, с особым усердием разжевывая плоть, противно щелкая хлипкими костями. Ацуши терпеливо жаждет завершения, видя, как сыплются на пол собственные позвонки. Как мрак демонстративно громко чавкает, изломленно улыбается. Мальчик даже различает, кто виновен. Кто все сожрал без остатка. Разглядывает замызганный в крови костюм, где пятна вовсе не проглядываются. Дазай траурно черен, и только губы от чего-то светятся, расползаясь в придурковатой ухмылке. И только Ацуши от чего-то его жалко. Данный фрагмент заканчивается, на смену приходит более реалистичная картина. Местоположение проглядывается, верхушки деревьев покачиваются от ветра, и вроде бы все хорошо, только Ацуши позорно разлегся посреди пустынной дороги. Ветерок обдает лицо, все так прекрасно, что просто замечательно. «А встать?» В голове бесконтрольно закрутилась мысль, что лучше остаться валяться здесь, полудохлым, и не быть тронутым вовсе. Остаться тихо подыхать и не слышать лютого Дазая и его это: «А встать?» Ацуши просто наизнанку выворачивает от страха, стоит услышать этот голос. Мелодичный, чертовски приятный на слух, и даже поверить сложно, что таким тембром возможно сказать то, что в страшных снах упоминаться будет. Каков Накаджима везунчик, воссоздал в сознании невозможное, да Накаджима собственными ушами принял, собственным телом, что тут говорить о сучьих снах . С каждым повторением сердце разрывается на части. Два слова. Две половинки. Перед глазами мельтешат звезды, и Ацуши так явственно ощущает удары в районе лопаток, аж действительно больно. Происходящее ускоряется. Сцена словно стремительно перелистывается. Темно. Так, что аж глаз выколи. Что аж глотку сорви, калеча легкие — не услышат. На тело обрушивается сырая земля, все больше и больше. Ацуши находит в себе силы, напрягает руки, опираясь ими о стены и приподнимая себя. Какие к черту стены. Повсюду сплошная земля. Сердцебиение участилось, дыхание окончательно сперло. Зрение предательски расплывается, и мальчик понять не может, где находится, почему во рту земельный привкус и пахнет мертвечиной. А тело все погребается, наливаясь свинцом. И рассудок, кажется, окончательно издох. «А встать?» «А встать?» «А встать?» И выглядывает улыбчивый Дазай, весь в белом, будто отмечает чей-то праздник. От него несет трупными зловониями с огромного расстояния, и Ацуши осознает. Его смерть отмечает. Гооосподи. Господи, помилуй. Осаму свешивает ноги в могилу, смеется, по-озорному корчит рожи, и звонкий голос вопрошает. Захлопывается крышка гроба, и настает пора беспросветному мраку. Ацуши поднимается в сидячее положение, обливаясь потом от увиденного шока. Тело колотит, верхний с нижним ряды зубов непрекращающе бьются о друг друга. Сердце замучило. Бьет так сильно, что слышно, что эхом отдается. Одеяло кажется раскаленным, мальчик отбрасывает его и вскакивает с дивана, отдергивая занавески и открывая всевозможные окна. Вылез по самую талию, уставившись на спокойно проходящих людей. Одни мирно беседуют. Другие одиноко петляют со всунутыми наушниками. И Ацуши просто хочет к ним, буквально желает их жизни, без мрака, без, черт возьми, Дазая. Но мечта как внезапно возникает, как тут же отметается прочь. В иной жизни бесследно пропадет Акутагава-сан. Он — единственное, что Ацуши в этом кошмаре еще удерживает. И сейчас он на работе. В тот момент, когда хочется по-детски прижаться к худой спине, простоять так пару секунд и быстро-быстро убежать, надеясь, что Рюноске так и не понял, кто это был. Но нет. Утешать себя подобными мыслями бесплодно, трезво оценил Накаджима. Крайне нецелесообразно. Он оглядывается, замечая гору невымытой посуды, глажку, требующую внимания. И силой воли заставляя себя не разреветься. Потому что Ацуши хочет приготовить ужин для Рюноске, а не добровольно идти на свою же кончину. *** Пересекая очередную улицу, мальчик оттягивает момент, то приседая завязать несуществующие шнурки, то переводя дух на очередной скамейке. Тренировка, видимо, в том же злосчастном месте с явно выделяющейся заброшкой, изрисованной граффити и иными разновидностями искусства. Если в прошлый раз Ацуши явился первым, сегодня Дазай решил наверстать, ибо восседал прямо на дороге, отпивая воду из бутылки и с полуулыбкой смотря что-то в телефоне. Мальчик так бы и остался стоять, сминая полы синей футболки, но Осаму соизволил обратить на него внимание, повернуть голову и громко хмыкнуть.  — Эй, Ацу-кун, посмотри, что тут у меня. Неожиданно. Весь он неожиданно участливый, аж подвинулся зачем-то, пригласительно похлопывая по земле рядом. Накаджима сжимает кулаки, очевидно ожидая подвоха, но рядом садится. Дазай кивает на телефон, и мальчик устремляет взгляд на происходящее на экране, все еще с нехорошим предчувствием. Ощущения вообще противоречивы до тошноты. Дазай включает видео, слабо подталкивая его плечом и говоря смотреть внимательно. У Ацуши внутри все холодеет, застывает и обрушивается. Людские смерти. От несчастных случаев. Причем, во всем их ужасном разнообразии. Автоаварии, коих большинство. На кого-то падает фонарь. Кто-то летит в реку с моста. С высокого здания. Разбивается о кирпичи на стройке. Неудачный велосипедный трюк. Идет бабушка с тростью и пакетом из магазина, думает о своем, и в один момент конец. Конец мыслям. Смерть. Мальчик эмоции еле сдерживал, когда в ту же минуту Осаму себя щипал, чтобы прекратить громко смеяться. Он больной. Да он ведь больной. Парень откладывает телефон.  — Ты понял, что я хочу этим сказать? Ацуши понял многое, на самом деле, но это осталось под вопросом.  — Нет…  — Меняем локацию, бежим на встречу новым разнообразиям ландшафта! — заголосил Осаму, живенько поднимаясь на ноги и дергая Ацуши вверх за руку. — Тебе должно там понравиться. Накаджима не уверен. Он все еще силится выветрить из головы увиденное, насыщаться же новыми эмоциями просто не в состоянии. Сон, видео, все смешалось в голове грязным, пропитанным несчастьем комом. До слуха постоянно доносились шорохи, подсознательно складываемые в страшное «А встать?». Мальчик вроде и проснулся, а вроде и нет вовсе. Прибежали Ацуши с Дазаем до самой проезжей части, в нелюдное место, что характерного для такого времени суток. Люди если и проходили, то невнимательные и рассеянные, жутко вялые. Осаму ходил как-то наискосок, нередко наступая на собственную ногу и тихо матерясь под нос. Он даже столкнутся с бабушкой в какой-то момент, за что был удостоен хмурого взгляда и ответного толчка в плечо. Тот ни на шутку оскорбился, но оставил нелестные высказывания в ее сторону при себе и жестом приказал Ацуши идти быстрее. Неизвестно, от чего Дазай был взволнован. Придурковатые высказывания, нелепые выходки, и ради чего? А ради видимости затишья. Перед бурей. Дазай кладет руки Накаджиме на плечи и ведет к тротуару перед машинами, стоящими у светофора. Мертвенно спокойный, и только глаза выдают с излишком. Озорные искорки, кишащие жаждой чего-то. Мало у кого Ацуши видел настолько пугающие глаза. Разве что у директора. Мальчик заправляет прядь за ухо, дергает плечом, но мафиози упорно молчит, не объясняя ровно ничего. Ацуши прикрыл глаза. Вспомнилась записка, всунутая ему в карман Дазаем при уходе. Это он уже додумал, а то как объяснить то, что она чудесным образом материализовалось. В тот момент Ацуши не обратил бы внимание на такую мелочь, и парень этим чудесно воспользовался. «В семь утра» Гласил огрызок. Мальчик проклинает это время суток.  — Ацуши… — шелестит Дазай, грустно ухмыляясь. Мальчик поворачивает голову, вопросительно глядя на мафиози, но тот уж занят светофором, отчитывающим последние секунды до красного цвета. Три. Два. Один.  — Ты там не помирай только… Что… Восклицание отдалось беспомощным хрипом в легких. Ацуши и слова не смог промолвить со страху от настолько пронизывающе острых глаз. Теперь взгляд был хищным, словно мальчик заблудившаяся овечка, а Дазай жаждущий плоти волк. И вспомнился сон. И вернулись эмоции. — Не надо! Дазай сомкнул челюсти, рвано выдохнул и грубо толкнул Ацуши на проезжую часть. Мальчик пошатнулся, упал на асфальт и схватился за голову, в ужасе слушая, как люди продолжительно сигналят и выкрикивают грубости, открывая дверцы. Непонятно, почему его еще не задавило. Ведь его, такого незаметного, должны переехать в считаные секунды. Что произошло… Неужели…  — А… Акут-тагава-сан?.. Он стоял напротив Ацуши. Он, Рюноске. С руками в карманах, с извивающимся Расемоном за спиной. Отрезал машинам дорогу, вытащил мальчика из загребущих лап смерти. И на все стало так плевать в тот момент. Начхать. Осознание, что Акутагава оказался рядом в настолько опасной ситуации, приятно обволакивала сверху до низу. Дазай забылся на какое-то время, перед глазами лишь один человек, Рюноске. Черт возьми, единственный для Ацуши человек. Накаджима прокрутил в голове множество исходов. Все-таки, Акутагава относился к Осаму с большим уважением, не факт, что будет порываться защитить. Мальчик ожидал даже криков. Ведь он сам виноват, сам ввязался.  — Ну, а кто бы сомневался? — развел руками мафиози, выглядящий откровенно недовольным. — А я-то думаю, кто издавал эти шорохи в кустах. Неужто выследил? На самом деле?  — Ацуши, уйди с дороги! Дазай-сан… — надтреснутым голосом проговорил Акутагава, подходя к нему. Между ними словно молнии мерцали. Рюноске громко выдыхал через нос, контролируя Расёмон и не пуская его на особо разозлившегося водителя.  — Что, Акута-  — Не смейте трогать его. Я не позволю, чтобы вы втягивали пацана с головой во все это дерьмо, чтоб он также погряз и не смог выкарабкаться. Я не смог, и он тем более. Потонет. Теперь Осаму гнетуще молчал.  — Единственное, что я попрошу у вас — не вмешиваться. Ацуши, это полностью моя ответственность, пусть и обуза. Я сам виноват, что обременил им себя. Мне расхлебывать!  — Я сам поговорю с ним… — прохрипел пораженный Накаджима, вставая посреди мафиози и раздвигая их руками. — Акутагава-сан, уйдите, пожалуйста. Этот день полон новых открытий. Рюноске нахмурился, глядя на такого уверенного Ацуши. Удивительно. Тот самый, рыдающий из-за какого-то там сраного приюта. День полон новых открытий, и гордость к черту. Пусть делает, что хочет.  — И ты уйдешь? — спрашивает Дазай. Удивленный до предела.  — Да. — Отвечает Рюноске. Ободряюще удерживает руку у пацана на плече и скрывается за стеной трехэтажного дома. Осаму смотрит на Ацуши, как на грязь, в которую наступил. Смотрит и явственно представляет, как соскабливает ее, проводя ногой сверху вниз по кромке лестницы. Накаджима это прекрасно понимает. Лучше кого-то другого.  — Ну? — Дазай стягивает пиджак, забрасывая на плечо. — Как обычно начинают словесную дуэль? Надобно разворачиваться и отходить на десять шагов? Ацуши жует губы, задумывается и сухо отвечает:  — Вы бы выстрелили мне в спину, не успею я пройти и два шага.  — Ты так уверен?  — Да.  — Хочешь проверить?  — Я хочу домой… — шипит Накаджима, словно все тело в секунду разболелось. А может, так оно и было.  — Домой? Какой тебе это дом? — тут Осаму разозлился. Действительно сильно. — Словно и не ничтожество, словно все в прошлом: твое проживание в том паскудном местечке, те издевательства, которые ты, видимо, терпел. Завелся. Гляньте, как завелся. Надавил на больное. Впрочем, точно также, как Ацуши.  — А что мне, ныть теперь? Вспоминать и дрожать каждый день? Вы дурак! Дазай-сан, простите, вы такой же дурак, как остальные! — по щекам потекли слезы, слова сопровождались ревом. — Разве забыть — это так плохо?!  — Игнорировать прошлое и позабыть о собственной никчемности, по-твоему, хорошо? — Дазай уже не думал, что разговаривает с малолетним. На самом деле, ему было бы наплевать в ином случае, что ему слова ребенка. Но Ацуши… он просто не мог общаться с ним, как с ребенком.  — И что с того, что я ничтожество?! Даже если остаюсь им до сих пор! — и, предвидя дальнейшие слова, продолжил:  — Да не пожалел я себя, а смирился, что уж мне теперь?! Так уж получилось! Вырасти, если ты сирота, вообще сложно. Вы так раздражаетесь с того, что Акутагаве-сану теперь хорошо? Что мне по чистой случайности так повезло? В этом дело? Попал? Попал? В т о ч к у. Дальнейшие слова прозвучали контрастно жалкими. У Ацуши аж сердце сжалось. Забылось то, что пережил из-за него. Улетучилось из головы.  — Как-то я не склоняюсь к такому раскладу, где все счастливы и я один мелькаю перед глазами, не мешаясь. Тут Накаджима наконец осознал. Ребенок, переживший ночной психоделический кошмар наяву, в хреновом реальном мире. Ему сполна хватило восьмилетнего опыта. Дазаю одиноко. На этом ставится жирная точка и захлопывается книга, представление окончено. Одиноко настолько, что он готов разрушить чужую идиллию. Только обратите на меня внимание, пожалуйста, мне так плохо. — Ну и кто из нас тогда ничтожество? — вымолвил мальчик дрожащим голосом, убегая за Акутагавой. Дазай захлебнулся в боли, осознав, что поверил в чужие слова больше собственных убеждений. Захлебнулся от ранящих слов. Таких, черт возьми, правдиво-колющих в сердце. ***