И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

— Салат с авокадо и зеленый чай, — сделала заказ Меример, даже не открыв меню. Она почти не изменилась за последний год — только заметно округлившееся пузико выдавало, что ее семья ждет пополнение. — Алиска, ты чудо! — подруга наклонилась над столом так, что ее лицо почти соприкоснулось с моим. — И я зверски рада тебя видеть! Я ведь так и не успела поблагодарить тебя, — она с многозначительным видом легко похлопала себя по животу. — Да ладно, — я отмахнулась, — ты же знаешь, что мою заслугу не доказать. Откровенное, демонстративное счастье Меример меня смущало и сбивало. Если бы гонцам, приносящим плохие вести, до сих пор отрубали бы головы — я была бы безмерно рада. Лучше уж сразу упокоиться, чем жить в страхе перед неизбежным концом. — Почему же? Ведь ты наконец нарисовала меня, — брюнетка уже активно орудовала вилкой в салате, — и как видишь, у нас все получилось! Вот клянусь, если девочка будет — назову ее Алисой. — Ой, только этого делать не надо! Не порти ребенку жизнь, — я поморщилась и достала из пачки сигарету. Курить рядом с беременной — грех смертный, но я не собиралась этого делать. Мне хватало просто теребить бумажно-табачную трубочку, мять ее и гнуть. В отличии от собеседницы, которая всегда была охочая до еды, мой аппетит оставлял желать лучшего. И кофе, принесенный почти сразу, мирно остывал в маленькой фарфоровой чашечке. — Ладно тебе, не буду. Все равно в честь живых называть дурная примета, — Меример беспечно отмахнулась и отставила тарелку. Видимо, деликатное положение пошатнуло ее внимательность, потому что только сейчас она, наконец, заметила мое состояние. — Чижик, ты чего? — Она косо посмотрела на меня. — Что-то произошло? Я чувствовала, как ее взгляд пытливо сверлит мою макушку, но поднять голову и посмотреть ей в глаза было для меня невыносимо тяжело. — Я уезжаю… Голос выдал меня с потрохами. — Куда? — Звонкое сопрано сквозило паникой. Меример отлично знала меня и природу моих поездок. Я конечно большая любительница путешествовать, но в свете событий последних пары лет, глупо было бы надеяться, что я опять еду вслед своим страстям. Киев, Барселона, Варшава, Питер, Амстердам — каждый город, каждая страна, в которой я успела пожить за свои неполные тридцать лет, были связаны либо с делами любовными, либо с делами творческими — ничто другое просто не было способно выманить меня за порог мастерской. — Мексика, — я выдохнула. — Мер, у меня рецидив*. Сил поднять глаза на подругу не было, но наша более чем близкая связь отлично помогала мне подметить, не вглядываясь, как опустились уголки ее пухлых, накрашенных алой помадой губ, как залегли две морщинки между ее бровей, как напряглись плечи. Стало очень стыдно, хотя вины за мной не было. Почти не было. — И… давно? Я кивнула. Вообще пара месяцев — это не слишком большой срок. Только не не в случае, когда у тебя рак. — Алисочка, ну неужели все так плохо, — теплые мягкие ладони обхватили мои ледяные руки, все еще мнущие несчастную сигарету. Фильтр давно обломался, рассыпав табачную труху по белой скатерти. — Мер, мне два месяца осталось, — я вырвала из плена свои конечности и почувствовала, как защипало глаза. Ненужные, непрошеные слезы я еле сдержала. — Мер, я в Мексику совсем уезжаю. Совсем-совсем. Она бы не была моей подругой, если бы не сделала единственно разумное — щелкнула официанту и заказала сто «Jameson» и тоник с лимоном. Алкоголь — мне, содовую — себе. — Марыся знает? — поинтересовалась она. Тоски и жалости в ее голосе уже не было — он стал обычным, деловым и четким. Не отрываясь от стакана с виски, я отрицательно покачала головой. Марыся — моя матушка, и боги свидетели, нет на свете матери хуже и женщины прекрасней, чем эта невероятная старушка. Мама в свои семьдесят два могла заткнуть за пояс любую молодую по части безбашенности и энергичности. Жаль, что мне с ней в этом не потягаться — моя биография, пусть и была богата на приключения, хронометражем явно уступала. — Говно, — резюмировала Меример и подняла свой бокал. — Что, не чокаясь уже, да? Я печально улыбнулась. Не чокаясь — это верно, это правильно. Все же встреча последняя. Вот говно. Мы сидели до последнего, и оставалось только жалеть, что европейские рестораны так рано закрываются. Хотелось гулять до утра, вспомнить все, что было во времена нашего романа. Так и после: перемыть кости всем знакомым и знакомым знакомых, обсосать каждую сплетню, хотелось напиться вдрызг и притворится, что у нас все впереди — понедельник, похмельное утро и целая жизнь. Но обманываться мы не стали. Меример, конечно, с готовностью вызвалась хоть по всему ночному Брюгге до утра куролесить, но я мягко ей отказала. Что за радость выгуливать почти что мертвого человека? Тем более, что долгие прогулки уже давно не для моей спины и не ее живота. На прощанье она улыбнулась, поцеловала меня в губы, запачкав своей кровавой помадой, и крепко обняла. — Пока, Чижик. Я буду зверски по тебе скучать, — ее улыбка, с кокетливыми ямочками на щеках, не могла не заставить меня улыбнуться в ответ, — передавай привет Че Геваре*. — Это не в Мексике, это на Кубе, — поправила я ее. — А какая, к черту, разница! И правда. Уже поднимаясь по лестнице на свой чердак, я уловила восхитительный аромат рыбы, орегано и добротной, явно свежей, марихуаны. Если на пролете перед моей квартирой царит запах итальянской кухни и голландской травки, это может значить лишь одно: ко мне нежданный, как снег в июле, но от этого не менее дорогой и любимый, приехал Лева Брукс — мой лучший друг, арт-менеджер и по совместительству муж. Стоило мне шагнуть за порог, как огромные (всегда удивлялась их размеру!) руки подхватили меня и с силой прижали к объемному мужскому пузу. — Али-и-и-и-иска! — Ле-е-е-евчик! — я радостно завизжала, пока Брукс кружил меня на весу. Ох, он же меня сейчас сломает. — Да пусти меня, дурак пузатый! Меня послушно опустили на пол. От столь головокружительного приветствия ноги сразу подкосились, но Лева упасть не дал. — Алиска, черт побери, это была безусловная победа! MoMA* покупает сразу четыре картины! Печаль, оставленная встречей с Меример сразу исчезла. Выставка. Моя выставка!!! — Как? Как прошло? Что в газетах? — я вцепилась в мужа. — Лева, мудак ты бесчувственный, что же ты не позвонил? — Ну, так я хотел лично тебе все рассказать, — двухметровый блондин самодовольно улыбнулся. — Ну ты бестолочь! — Я шутливо ударила его в грудь — выше было бы сложно, учитывая разницу в росте. — Не без того, но ты лучше на кухню иди, кормить тебя буду, а то опять отощала без моего присмотра. Я послушно потопала в сторону кухни. Вообще, кухня — это понятие условное. На моем чердаке — или на мансарде, как говорят французы — нет ни одной стены. Между кухней, спальней и мастерской условные границы в виде шкафов, сквозных полок и диванов, и это сразу дает мне чувство простора и свободы, что для художника крайне важно. На кухне, как и в студии, почти нет мебели, а та, что есть, куплена в IKEA и перекрашена в белый цвет. Маленькая блажь моей творческой натуры — монохромность помогает как релаксировать, так и настроиться на рабочий лад. В кухонном уголке есть только одно яркое пятно — старенький мягкий диван, чью потертую обивку застилает пестрый плед, пошитый из множества обрезков разноцветных тканей. И на всем покрывале не найти ни одного одинакового куска. Я с наслаждением плюхнулась на него и закинула ноги на стол. Лева, Левушка, Леонид — как же ты вовремя, черт бы тебя побрал. — Так вот, — супруг сел рядом, от чего диван жалобно скрипул, скинул мои конечности со стола и водрузил на их место тарелки с жареным лососем в клюквенном соусе. Кулинарные способности — это была первая причина, по которой я вышла за него замуж. Рыба сладкая и приправлена чем-то настолько восхитительно-острым, что начало рассказа я прослушиваю. — …Так вот, как я и говорил, выставка прошла невероятно! Тебя называют новым Дали, Кало, Босхом и прочее! Я привез «NewYork Times», гляди, — он тыкает жирным от рыбы пальцем на разворот. — Тебе отвели четыре полосы! Чижик, это правда небывалый успех! Фотография в газете маленькая и нечеткая — картин толком-то и не разглядишь, но я все равно довольно улыбаюсь. Если уж Большое Яблоко меня приняло, значит, и помереть можно со спокойной душой. — Так что ты, дорогуша, со следующего сезона висишь в Музее Современного Искусства, а это, согласись, не хухры-мухры! И поэтому, — мужчина отрепетированным жестом фокусника вскинул руку с зажатым косяком, — мы с тобой имеем полное право как следует покурить. Совершенно мальчишеская улыбка у такого бегемота, как Лева — это зрелище, способное растопить любое женское сердце. Если мне не изменяет память, это была вторая причина нашего с ним брака. Трава шикарна, просто шикарна. Первый же напас снимает усталость с плеч, боль со спины и уносит все грустные мысли так далеко, что гнаться за ними бесполезно, да и не хочется. — В общем, денег куча. Они пока у меня на счете, но, в принципе, мы можем завтра дойти до банка и я переведу их тебе, — арт-менеджер — это в крови, и никакие наркотики не дадут Леве забыть о работе. Удобно, когда автор и его представитель супруги: меньше проблем с налогами и бумагами, и это третья причина, почему он мой муж. Косяк уже скурен, и я в полной нирване откидываю голову на теплый и мягкий живот мужчины. — Ы-ы-ы, — я глупо мычу, тыкая ему в живот. — Лев, да ты, я смотрю, опять вес поднабрал? — Да ну тебя, — вяло откликается он, — сама укропина в скафандре, ветром уносит — я ж ничего не говорю? — Не говоришь, а обращаешься, как с обезьянкой в зоопарке — сразу пытаешься накормить и потискать, — я глупо хихикнула, представив себя в виде мартышки, с закрученным кольцом длинным хвостиком и алым бантом на макушке. Бант — это обязательно. Надо бы запомнить идею — сгодится для какого-нибудь перфоманса. Что-нибудь в духе Энди Уорхолла: поп-арт в зоопарке, где все звери — люди. Задумавшись, провожу ладонью по покрывалу. Оно кажется таким мягким, волшебным, невозможно красивым, что хочется полностью упасть в эти пестрые лоскутки, превратится в кусочек покрывальной мозаики. Трава, черт побери, просто великолепна. — Как у тебя с Никой? — я с трудом подняла голову. — Да как обычно… Ревнует меня к тебе, — печально выпятив нижнюю губу, ответил Лева. — Он думает что я ему с тобой изменяю. Лева — гей. Это последняя и главная причина, почему я стала его женой. Он, конечно, меня безумно любит, боготворит и на руках носит — но, в отличии от других мужчин, не ревнует, не контролирует и не пытается учить жизни, как и положено лучшему другу. — Пуза-а-а-ан… — я скатилась с его объемного живота. — Пузан, иди-ка ты спать на кровать. — Ну, Алис, жестокая ты и коварная женщина, неужели тебя меня не жаль? Мне же так… так… — Полные наигранных слез голубые глаза уставились на меня с поистине щенячьи выражением, — так впадлу! Я глухо рассмеялась в диванную подушку: — Нет уж, спать рядом с тобой я не стану. Боюсь, ты меня попросту раздавишь своей массой.

***

Я старательно оттирала ладони растворителем, злясь и матерясь на все на свете. Под раздачу попала и кошка — именно эта мелкая пушистая дрянь так не вовремя попалась мне под ноги, из-за чего на полу в мастерской теперь красовалось целое озеро белил. Но черт бы с полом, черт бы со мной и этими сраными пятнами. Было жалко картину — холст оказался безнадежно испорчен. — Твою мать, — еще раз с чувством выругалась я и села на табурет. Наплевав на технику безопасности, я чиркнула зажигалкой и затянулась крепким дымом. Из квадратного подрамника, шириной 70×70, жалобно выглядывали белые подтеки. И ни намека на то, что я так долго рисовала. Я с силой затянулась, укоротив сигарету еще на сантиметр. — Наверно, ты права, киса, — я критично посмотрела на неудавшуюся работу. — Я — бездарь. И рисую сплошную мазню. Кошка не ответила — лишь лениво посмотрела на меня зелеными глазами и отвернулась, чтобы вылизать себе задние лапы. Никотин, строго запрещенный доктором, успокаивал и примирял с печальной действительностью. Не написать мне свой последний шедевр. Да и хер с ним, честно говоря. Сгорбившись на табурете и поджав ноги, я зажмурилась. С особой тоской в памяти всплыло 31 августа, чистый кабинет, сквозняк, пробирающийся в разрез больничной робы. Последний день моего последнего лета. — Фрау Чижевски, — сочетание скандинавского обращения и польской фамилии особо остро резанули тогда слух. Я держала в руках выписки с анализами и почти не слышала, что говорил мне мой лечащий врач, светило онкологии с труднопроизносимой немецкой фамилией. — Мне жаль это говорить, но у вас почти нет шансов. Я с трудом оторвалась от бумаг и посмотрела на говорящего. — Я, честно говоря, не понимаю, почему вы не обратились раньше. Судя по вашему состоянию, вы должны были лечь в клинику еще три месяца назад. Я положительно не понимаю, как можно было не заметить обострение Как, как… Да просто. Когда одну неделю, как ненормальная, не разгибаясь у мольберта, а другую гуляешь, как пират на Тортуге, немудрено забыть и о спине. Просто привыкаешь, отмахиваешься, полежу — пройдет. Но, разумеется, этого я не говорю, лишь неопределенно пожимаю плечами, съежившись на жестком стуле. Пять стадий переживания горя: отрицание — агрессия — торги — депрессия — принятие; я проходила по кругу столько раз, что сразу перехожу к делу, все силы направляя на то, чтобы мой голос прозвучал не жалко: — Сколько мне осталось? — Месяцев пять-шесть, — доктор принимает мою подачу и отвечает так же сдержанно. — Займетесь своим здоровьем — протяните год или два. А если согласитесь… Шесть. Цифра больно царапает меня где-то так глубоко, что я даже не чувствую — просто знаю, что этот кривой крючок шестерки теперь во мне, и его уже ничем не извлечь. — Никакой химии, — голос меня все же подводит, и конец фразы утопает в хриплом шепоте. — Милая фрау, я бы не был столь категоричен. Ведь может же случится чудо и вы проживете еще десять, нет, даже пятнадцать лет! Чудес не бывает, это я точно знаю. Точнее бывают, но всегда на выбор — либо они происходят с вами, либо вы сами их творите по мере сил. Мои обкусанные губы кривятся в подобии улыбки. Доктор ловит мою гримасу и молчит. — Но все же, — тишину приемного покоя вновь нарушает его вкрадчивый, бесконечно терпеливый голос профессионала, — мы-то с вами знаем, что всякое может случиться. Клаус, Марта, Грегор — скольким вы помогли, когда лежали здесь в прошлый раз? Голубые добрые глаза, спрятанные за толстыми линзами смотрят на меня с легким вопросом. Он сам не был до последнего уверен, что произошло здесь два года назад. Просто знает, что все больные, с кем я тесно общалась, пока лежала в клинике, волшебным образом исцелились. Восьмилетний мальчик, больной лейкемией, пошел на поправку, стоило мне нарисовать его. Сорокалетняя Марта, чей мягкий лик я запечатлела в глине, поборола свою опухоль, а Грегор — молодой санитар с пороком сердца — навсегда забыл о кардиостимуляторе, стоило мне набросать его профиль в своем блокноте. Я не знаю, что и как я делала, но подобных совпадений было слишком много, чтобы просто закрыть на них глаза. Но врачи — люди суеверные, они никогда не задают вопросы напрямую… Но я все же ответила: — Именно поэтому со мной чуда не произойдет. Это не лучшие воспоминания, но именно эту встречу я обсасываю в своей памяти, сидя на табурете перед изуродованным холстом. Сигарета давно потухла, но пальцы все еще сжимают фильтр. Не знаю, что на меня тогда нашло. Зачем я ненароком подтвердила догадку старого врача? Понадеялась на гиппократову клятву? Или было уже наплевать, если мой дар станет известен общественности? Кошка потерлась о мою коленку и призывно муркнула, явно предлагая своей хозяйке ее покормить. Я подхватила серое, с белыми пятнами краски, недоразумение и потащилась на кухню. Корм — в миску, зерна — в кофемолку. Старинные часы, привезенные мною из Кракова, отбили полночь. Еще три часа — и будет пора запирать дверь, прятать запасные ключи за счетчик и спускаться вниз, к такси, которое отвезет меня в аэропорт. Три часа. Даже они теперь для меня на вес золота. Каждая минута, каждая секунда, песчинкой падающая из моих персональных часов. Я поставила вариться кофе и вернулась к мольберту. Из-под белых подтеков чуть виднеется незавершенная картина. Теперь даже я не смогу понять, что было изображено. То ли пейзаж, то ли портрет. В любом случае, навряд ли это бы стало шедевром, и так ясно. Я подобрала с пола кусочек графита и быстрыми, небрежными штрихами изобразила на белом фоне маленькую, взъерошенную птичку. Маленький чижик, ровно такой же, который красуется у меня на предплечье. Чижик с любопытством смотрит на меня черными глазками-бусинками, а я смотрю на него. Говорят, самое частое слово в жизни любого человека — это местоимение «я». У художников так же — чаще всего мы, как законченные нарциссы, рисуем себя — в той или иной форме. Мне лично по душе именно иная форма, и на любом моем более-менее завершенном полотне, как подпись, всегда прячется маленький, черный и лохматый чижик. Разумеется, кофе я проворонила — густая шапка вскипела в турке и залила конфорку. Прекрасная арабика автоматически превратилась в помои, но мне было уже не важно. Конфорку отмоет Меример, когда заедет забрать кошку, а что до последней чашки кофе перед отъездом — черт с ней, все равно точно не засну. Я проверила документы и билеты. Вылет — в 6:27, без пересадок, бизнес-класс. За счастье комфортного полета в одиночестве пришлось отвалить изрядную сумму, но больше всего я бы хотела провести 16-часовой перелет в одиночестве. Два часа одиннадцать минут — и я наконец уеду. Навсегда. И плевать, что мое навсегда — это немногим больше месяца.

***

Аэропорт в городе Завентеме непривычно пуст. Вообще, конец января не самое «горячее» время для путешествий — рождественские отпуска подошли к концу, а до пасхи еще далеко. Механический женский голос огласил, что посадка на мой рейс уже началась, и я, забросив дорожную сумку на плечо, поспешила к таможенному контролю. Пока один служитель правопорядка осматривал багаж и проверял рецепты на мои таблетки, второй внимательно изучал мои документы. Я теребила пуговицу на рукаве пальто и пыталась ему улыбнуться — не хватало только, что бы меня не узнали. Не потому, что снимок в паспорте было таким уж хорошим, скорее я была плоха. — У вас очень удачная фотография, — молодой парень извиняюще улыбнулся и наконец вернул мне документы, с интересом окинув меня взглядом. А ведь это я еще постаралась себя привести в порядок, — Майкл, что ты там так долго? — Простите фрау, но у вас превышен лимит на табачную продукцию. Больше двух блоков нельзя. Сожалею, но это мы заберем. Я смиренно пожала плечами. Двадцать пачек «Marlboro», конечно, хуже, чем тридцать, но торговаться не хотелось. Нельзя — значит нельзя. — Да ладно, сам знаешь, какие сигареты в Мехико*. Хотя столь милой фрау стоило бы бросить пагубную привычку, — в мою сторону был послан довольно доброжелательный взгляд с легкой улыбкой и сигареты вернулись в сумку. Улыбнувшись напоследок таможенникам и обливаясь холодным потом — даже ручная кладь теперь была для меня испытанием — направилась в сторону взлетной полосы. Бизнес-класс, вопреки опасениям был пуст, и, черт побери, это было великолепно. Сбросив пальто на кожаное кресло, я подхватила сумку и направилась в уборную. Я улетала туда, где всем будет плевать на мой вид — незачем и некого будет мне очаровывать, никто не узнает меня и не выдаст мои тайны. Я взглянула в зеркало. Оно отображало загорелую блондинку, с аккуратным удлиненным каре и васильковыми глазами. Худенькую, скуластую, разве что слишком ярко накрашенную для столь раннего часа. В сочетании с миниатюрным ростом я напоминала девочку-подростка, тайком от мамы собравшуюся на школьную дискотеку. Такую девушку не то, что с сигаретами, с тротилом бы пропустили. Я хмыкнула и наклонилась ближе к стеклу. Привычно ущипнула себя за глазное яблоко, и на пальцах осталась контактная линза, сразу отправившаяся в положенный ей контейнер. Второй глаз тоже лишился небесной синевы и стал привычно серым. Следующим стянула парик — поддернула за силиконовую липучку за ушами и вот я уже никак не похожа на тинейджера, разве что на мальчишку. Русые волосы были длиной не больше двух сантиметров и топорщились на макушке. Влажными салфетками я принялась стирать тщательно — художник я или как? — нанесенный макияж. Бронзовая пудра, тушь — косметика грязью размазывалась по белой ткани. И вот я такая, какая есть — бледная, с болезненными синяками под глазами, с синими ниточками вен, просвечивающими под тонкой кожей и уже наметившимися веерами коротких морщин, что тянулись от внешних уголков глаз к вискам. Я хмыкнула своему отражению. Жаль, я совсем не похожа на свою мать — ни тебе по-еврейски томных глаз, ни крупных губ. Скорее, я пошла в отца, которого никогда и не видела. Чуть раскосые глаза, четкие скулы, острый маленький подбородок и капризно выпяченная вперед нижняя губа, которую я часто кусала, когда нервничала. Симпатичной я себя не считала. Разве что в юности, когда я коробками изводила хну и была обладательницей гривы рыжих кудрей, меня можно было бы назвать красивой. Что уж говорить о том, кем я стала, когда мне впервые озвучили безжалостный приговор — рак позвоночника. Тогда, три года назад, в преддверии химии, я впервые побрила себя, почти без сожаления, лишь с недоумением глядя на безжизненные пряди, кучей рассыпавшиеся по полу в больничной палате. Что-то надорвалось во мне с первым надрезом хирургического скальпеля и волосы я так и не стала отращивать. Благо, столь эксцентричные выходки как нельзя подходили моему художественному имиджу. Я стянула платье — оно совершенно не шло моему облику — и снова посмотрела в зеркало. Маленькая грудь, узкие плечи, жалостливо выступающие ключицы и ребра. Просто цыпленок ощипанный. — Да уж, — обратилась я к своему отражению. — Ты не Кристина Хендрикс*. Я автоматически провела пальцами по татуировке. Губы сами сложились в грустную улыбку. Меример, о, моя Меример. Зазноба моя, муза, подруга сердечная. Мне было немногим за двадцать, когда Лева меня с тобой познакомил. Как сейчас помню — это была приехавшая в Амстердам выставка позднего Шагала и я откровенно скучала. Ты тоже, но не прошло и часа, как нас представили друг другу, как ты завалила меня на заднем сиденье своего Volvo. Ты была сладкая, терпкая, вкусно пахнущая, как перезрелая вишня, с горящими огнем карими глазами, с пышной — не в пример моей — крепкой грудью и черными прямыми волосами, в которых мелькали алые пряди. Наш роман длился год, самый сумасшедший, пьяный год моей короткой жизни. Мы рисовали, до боли в ногах отрывались по ночным клубам, как конфетки, глотали экстази и кислотный сахар и потом, шальной головой, покрывали замысловатыми узорами тела друг друга. Ты обзавелась японскими карпами от ягодиц и до щиколотки, а мне на память о наших безумствах досталась эта татуировка, начинающаяся под левой подмышкой и тянущаяся под грудью, вдоль ребер к внутренней стороне бедра. Тонкие завитки выдуманного дерева — реализм и сюр, узоры и листья, волшебные птицы или цветы — не понять, не разобрать тонкой вязи рисунка. Ты так и не объяснила своей работы, только то, что роза, раскинувшая на лобке — это ты сама, моя Меример, а птичка, расположенная аккурат над печенью — это я. Правда, птичку можно было увидеть только под определенным углом, имевшим отношение к позам Кама-Сутры. Мыслями уйдя в воспоминания о Мер, я, тем не менее, продолжала переодеваться — достала из дорожной сумки простую булую рубашку с пестрым узором пейсли на подкладке воротничка и растянутый, на пару размеров больше нужного, повидавший разные виды свитер, который мы с Меример гордо именовали «художественным», а Лева обзывал «босяцким». Тем же прилагательным были определены и джинсы, раньше крепко сидящие на бедрах, но теперь порядком болтающиеся. Злая болезнь иссушила меня, но эти джинсы были для меня слишком памятны — в них я была на своей первой, подпольной выставке еще девять лет назад. Девять лет, а кажется целая жизнь успела пройти, и одежда, в которой я так самозабвенно праздновала жизнь, станет теперь мои саваном. Оставалась обувь — черные мартинсы многолетней выдержки и вот, меня теперь запросто спутают с парнем-подростком. Но мне плевать — я наконец могу вздохнуть свободно и больше не притворяться, что все хорошо, что я молода и прекрасна, а впереди долгая жизнь. Рак — это паршиво. Переодевание отняло все силы, и я присела на край унитаза, обхватив голову руками. Боль каленым шурупом впилась между вторым и третьим поясничными позвонками. К этой боли нельзя привыкнуть, можно просто терпеть ее, день за днем, забивать таблетками, от который тошнит, напиваясь до бесчувствия, пусть доктора и запрещают. И молиться всем богам, чтобы это скорее кончилось. — Фрау, с вами все порядке? — в дверь кабинки суетливо постучали, выводя меня из прострации. — Да, уже выхожу. Я швырнула платье в мусорку, на радость уборщицам. Стюардесса, ждавшая на выходе, почти не высказала удивление, увидев меня. Видимо, их учат не реагировать на чудачества пассажиров, даже если они выглядят как серая тень. — Пожалуйста, вернитесь на свое место. И пристегнитесь, мы уже взлетаем. Могу я вам предложить меню? — Не стоит, — я вернулась в кресло, — двести «John Daniels», будьте добры. Девушка недоуменно поправила: — Простите, но у нас есть только «Jack Daniels». Видимо, она не знакома с историей полковника Фрэнка Слейда*. — Именно о нем я и говорю, — кивнула я и сразу добавила, — содовой не надо. — Одну минуту. Ожидая заказ, я достала из сумки флакончик с лекарствами. Я четыре месяца копила их, скрупулезно собирая рецепты и даже в самые отчаянные приступы не позволяя ими пользоваться: теперь в моем распоряжении лошадиная доза спасения до самой смерти. Чертовски близкой смерти, как не посмотри. Чудес не бывает, в этом я уверена, как ни в чем ином. Я запила пилюли большим глотком виски. Говорят, когда человек умирает внезапно, вся жизнь проносится у него перед глазами за долю секунды. Когда же человек спокойно встречает старость, у него в запасе годы, наполненные воспоминаниями. А я? Что остается мне? Полет длиной в шестнадцать часов и Мексика, долгожданная Мексика. Море текилы, океан свободы, желтой дорожной пылью рвущий мои легкие, солью и лаймом смывающий боль тела и души. Быстрые ритмы гитар, гортанно-протяжный язык, музыка для моих ушей. Алмазная тишина бескрайнего неба, белые горы и черные кактусы. Мексика. Когда-то давно, так давно, что, кажется, было в прошлой жизни, я сказала дедушке, что обязательно уеду умирать в Мексику, очарованная её сказками, широкополыми пестрыми юбками, Día de los Muertos*, яркими цветами и чем-то неуловимо-прекрасным, ускользающим между пальцев, как прибрежный песок. Дедушка тогда безмерно удивился — откуда у ребенка, выросшего в сердце Польши, Кракове, тяга к столь далекой для европейцев культуре? Сама я не знала и не знаю до сих пор. Просто чувствую, что Мексика ест мое сердце, что ее дороги, слепящее солнце — для меня это именно то, что люди называют раем. Мне не попасть в царствие Небесное после смерти, при жизни я грешила, как последний сукин сын, но я еще жива, а значит — Мексика. И там я растворюсь, сольюсь с обветшалыми стенами, пропаду с концами, хвостами и своим несчастным позвоночником. Виски незаметно закончился. Я помахала рукой стюардессе, жестом вопрошая о повторении заказа. Помня, сколько я отдала за билет, могу хоть весь бар в самолете выпить, мне и слова не скажут, лишь бы не буянила. А что, неплохая, кстати, идея. Старина Дэниэлс карамельным свинцом перекатывается на языке. Я посмотрела в иллюминационное окошко. — Прощайте, мои хорошие — я чокнулась через стекло со стремительно удаляющейся Европой. Веки налились пьяной тяжестью и я закрыла глаза. ______________________ *MoMA (The Museum of Modern Art) — Музей современного искусства на Манхеттене в Нью-Йорке — один из первых и наиболее представительных музеев современного искусства в мире, послуживший эталоном для многих других собраний подобного рода. *Кристина Хендрикс — американская актриса кино и телевидения, известная по роли Джоан Холлоуэй в телесериале «Безумцы». За эту роль актриса получила три номинации на премию «Эмми». Так же признана самой сексаульной женщиной в 2010 по версии журнала «Esquire». Автор полагает, что она тоже очешуенная. *Пейсли — вид орнамента, так же известного как «индийский огурец» *Полковник Френк Слейд — герой фильма «Запах Женщины». Этот персонаж называет виски «John Daniels», говоря что имеет на это право, потому как давно с ним знаком. * Día de los Muertos — праздник, посвящённый памяти умерших, проходящий ежегодно 1 и 2 ноября в Мексике, Гватемале, Гондурасе, Сальвадоре.