И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

Хамам, сауна, стим, японские бочки. Я вроде пробовала все виды водно-паровых процедур и, честно сказать, фанатом не была. Но эта баня манила к себе магнитом. Она стояла на толстых сваях прямо на небольшом пруду, что был позади всего двора. От усадьбы к пруду спускалась дорожка, что давало возможность не только как следует помыться, но и побыть в уединении. Начало развлечения я пропустила, и если для европейки со славянскими корнями было бы нормально ходить мыться с мужчинами, у гномов точно на этот счёт было другое мнение. Ну и пусть, как раз первый пар сойдёт, а то натопили под двести градусов. Всё ещё умиротворённая после пчел, я покорно ждала, пока парни помоются. И терпение оказалось вознаграждено тёплым, но не обжигающим паром, и темнотой бани, к которой не сразу привыкли глаза. Единственными источниками света были угли в печке и лунный свет в маленьком окошке под самой крышей. Посередине парилки в полу был вырублена купель, что давало возможность сразу освежиться. Я скинула одежду и нырнула в воду, поскорее смывая с себя накопившуюся грязь. Пригодилось и эльфийское мыло, что было в моих запасах. Жаль, я не успела как следует прогреться — вода была достаточно свежей. Нырнув пару раз, окончательно смывая пену с волос, я легла на широкую скамью. Как и всё во владениях Беорна, она была огромной. Хотя парилка была рассчитана на него одного, в ней легко помещалось полдюжины гномов, а я и вовсе ощущала себя Гулливером в стране великанов. Я перекатилась на живот и подложила под лицо предварительно замоченный в ледяной воде дубовый веник. Контраст горячего и холодного сводил с ума от удовольствия. Я на ощупь подцепила ещё веник из кадки, что стояла под скамьёй, и положила на макушку. Ледяные ручейки побежали по лицу, шее, но уже к груди становились теплее и смешивались с потом. Когда-то давно, в прошлой — и это не фигура речи! — жизни я любила ходить голышом по дому. Ложиться на застеленный старым покрывалом диван, чтобы потом удивляться узорам на бёдрах, щекотать ворсистым ковром пятки, прилипать промежностью к кожаной сидушке кресла. Лучшие свои картины я писала голой. Почему-то в такие моменты мне даже нравилось моё измождённое болезнью тело, и я тайком косилась на своё отражение в окне. Было смирение в том, чтобы снять с себя всё лишнее, всё надуманное, искусственное, обнулиться до новорождённого состояния. Тихо скрипнула дверь, впуская сквозняк. И я почему-то даже не удивилась. Это волшебное пристанище оборотня было так пронизано безмятежным счастьем, как Ривенделл был полон моей боли. И его тоже хотелось с кем-то разделить. Я узнала руки, опустившиеся мне на лопатки. Широкие ладони покрывали мою спину практически целиком. Мягко огладили, спускаясь ниже. Обхватили поясницу, смыкаясь, потом провели по внешней стороне бёдер. Ненадолго замерли, чтобы потом накрыть ягодицы. Мне послышался вздох, и это вызвало чувство, похожее на гордость. Оказывается, не все гномы любят женщин в теле, мои скромные формы всё же пришлись по вкусу одному гному. Ведь сам пришёл. Ладони скользнули под живот, мягко надавливая. Я плавно изогнулась, привстав, и, не открывая глаз, перекатилась к Торину. Ещё одно движение — и вот я уже перекинула ногу, усаживаясь у него на коленях. Чувствуя жар его тела даже в натопленной бане, я откинула назад голову и наконец отёрла мокрое лицо. Чёрт, а волосы и правда сильно отросли! Я посмотрела в глаза гнома. В отблесках угольков они казались почти чёрными, как гранит, и очень серьёзными. Я его понимала. Глупо и пошло вот так заявиться к «избалованной эгоистке», что не так давно сама запрыгнула к нему в штаны. Вульгарно и ненужно затрахивать стресс, неуместно и грязно завершать дивный вечер банальным сексом. Бестолково, нелепо. Так хорошо. Кто мы, собственно говоря? Король и художница , повелитель и богема, гном и человек. Мужчина и женщина, в конце концов. Я подалась вперёд, замерев в миллиметре от его губ. Ну давай, твой ход в этот раз. Покажи, зачем ты пришел. Торин тоже всё понимал. Ну, или мне хотелось думать, что я хоть немного разгадала эту каменную твердь. Его первый поцелуй был полной противоположностью моему. Он не набрасывался, нет, лишь мягко прикоснулся губами. Плавно скользнув по подбородку, лёгкими поцелуями спустился ниже. Я приподнялась на коленях, давая доступ к груди. Неторопливо, боясь спугнуть — кого из нас? — он огладил меня по бёдрам, а языком слегка задел сосок. Торте вновь поцеловал меня, вновь удивляя мягкостью губ. И я почти сказала об этом, но он отвлёк, пальцами проскользнув вниз от груди, очертив пупок и накрывая между ног. Я не ждала мануальных изысков, но просто хватало этого плотного, крепкого прикосновения. Мужчина и женщина, король и богема. Неспешно, трезво и нежно — именно так мы занимались любовью. И я поняла, почему Торин так зацепился за слово «секс». Нет никакого третьего. Мы даже не меняли позу: я так и осталась сверху, лишь давая его рукам направлять меня, задавая темп. Почти в тишине, крики давно закончились — лишь свистящие вздохи, когда становилось совсем невыносимо сладко. От жара кружилась голова, капельки пара окутывали нас, стекали по потным спинам. Я таяла и плавилась, давала себя крутить, подкидывать толчками бёдер. Мы целовались нежно, едва касаясь языками, лишь под конец углубляя поцелуй, словно стараясь отвлечься, отсрочить конец. Но он настал — я всё же вскрикнула, прогнувшись в спине, первой. С тихим рыком Торин догнал мой оргазм, и мы разомкнули объятия. «Стоило ли оно того?» — лениво промелькнуло у меня в голове. Наверное, да. Раз однажды я оплакивала свою смерть, то почему бы не праздновать жизнь? Я сползла на пол и прислонилась головой к ноге гномьего короля. Внизу воздух был прохладнее, и я глубоко вздохнула. Нога, на которую я оперлась, исчезала, зато весь Торин внезапно оказался рядом. — Это как прыгнуть после бани в бассейн, — он первый нарушил тишину. — Что-что? — не поняла я. — Твои слова. Теперь я их понял. Точно же. Я вспомнила беседку Ривенделла и свои пьяные мысли вслух. И когда я только научусь следить за языком? — Ну такой бани я точно не ожидала, — я улыбнулась и растянулась на полу, легкомысленно закинув руки наверх и перекинув ногу на ногу. — Обычно молния дважды не бьёт. Какое вероломное кокетство, Алиса! Тебе ли не знать, что one night stand возможен только с незнакомцами и что в закрытом социуме, где на дюжину самцов одна самка, её рано или поздно кто-то приметит? Хорошо, что в первый раз, когда страх, боль и алкоголь затмили разум, под руку попался именно Торин, а не, например, Ори. И хорошо, что ты в принципе убереглась от перспективы стать фронтовой шлюшкой. — Не бери в голову, — я почти сразу отмахнулась рукой. — Всё это ничего не значит. — Ты собираешься остаться здесь? — Торин неслышно лёг позади, и теперь мы, как эмбрионы, лежали на полу, вдыхая влажный тёплый воздух. — А ты прощаться зашёл? Невежливо отвечать вопросом на вопрос, но про это я подумала слишком поздно. — Да, — выдохнул мне в спину гном, накрывая мой бок ладонью. Без пяти минут объятия — вещь гораздо интимнее, чем безумство гениталий. Я протянула руку вперёд, касаясь воды в купели. Такая свежая, такая приятная, как мне теперь казалось. Как-то подло это было. И обидно. Никому ты не нужна, Алиска. Ни жизни, ни смерти, ни даже гномам. Только Гэндальф мало-мальски интересуется тобой. Ну вот ещё Беорн, но этот блаженный гринписовец и к таракану бы преисполнился. А сама и виновата, никого не подпускала. Всё шуточки шутила да трахалась. Я решительно развернулась к Торину. — Не собираюсь я останавливаться, — я твёрдо взглянула в синие глаза. — Ни в прямом, ни в переносном смысле. Дашь добро — пойду с вами дальше. Всегда хотела увидеть Эребор, знаешь ли. *** Торин добро дал. Он ничего не сказал, но обнял так, что стало понятно без слов. В том числе очевидно было, что с интимом нам пора было завязывать. Один-один по соблазнению. Несколько дней мы провели, занимаясь приятным бытом. В плату за гостеприимство гномы не только ухаживали за скотом, но и помогли обновить усадьбу. В ловких руках деревянные брусья буквально сами складывались в обновлённые стены, а на ставнях разрастались резные цветы. С Торином я больше не общалась. Мы не избегали друг друга осознанно, но каждый раз оказывались в разных сторонах как на территории поместья, так и за столом. Может, потому что слишком быстро сблизились, может, потому что простая пища и свежий воздух радовали тело больше, чем секс. В последнюю ночь был устроен пир, и я веселилась наравне со всеми, вливая в себя бесконечную медовуху. Казалось, от пряного и душистого алкоголя вырастали крылья, во всяком случае лопатки начало прижигать. — Алиса, костёр! То, что я приняла за прорезавшиеся крылья, оказалось загоревшимся плащом. Но мне было всё равно, я скинула его с себя, путаясь в складках, и завалилась на траву, хохоча. — Я феникс, я птица феникс! — заливалась я счастливыми слезами и не видела ничего, кроме безумных звёзд в чёрном небе. Они были подобны огромным алмазам. *** Утро принесло похмелье и сырой туман. Казалось, погода репетировала наступающую осень. Лица гномов были такими же хмурыми, как и серое небо. Единственный, кто радовался этим утром, был Беорн. Ну ещё бы, учитывая, сколько шума и неудобств принёс наш отряд, он был только рад спровадить дружную компанию. Щедро поделился припасами, снабдил лошадьми (но только до Лихолесья, там отпустите), а мне и вовсе был преподнесён царский подарок. — Это что? — я держала на руках меховой плащ весом с лебяжье перо. Приглядевшись, я поняла, что пошито оно было не из лоскутов, а из крошечных шкур мелких зверей. Встречались и беличьи рыжие шубки, и полосатые барсуки, местами бликовали зеленью полевые крысы. — Не всех можно спасти, — грустно сказал Беорн, — но и после смерти можно служить добрую службу. Ты изнанку глянь. Я послушно вывернула плащ. Изнутри кожа была украшена неровными серыми и зелёными пятнами, точно камень, поросший мхом. Догадка была на поверхности: оборотень делился со мной своим даром. Да, в тварь лесную мне не обернуться, но лучшего камуфляжа было не придумать. Укрывшись такой накидкой, я могла бы слиться практически с любой местностью. Я крепко обняла Беорна, зная, что в мире всё равно не хватит слов ни на одном из языков, чтобы отблагодарить его за всё, что я получила за эти недели. Неудивительно, что первые дни, когда мы вновь пустились в путь — уже без Гэндальфа, тот решил погостить ещё немного и обещал догнать, — у меня сохранялось отличное настроение. Оно пошатнулось, когда на третий день мы отпустили лошадей. Немного упало, когда кто-то пожаловался на отсутствие мяса, что было правдой — у Беорна животный белок был под запретом, что неудивительно, — и остальные подхватили недовольное ворчание. Кили вызвался было настрелять белок, но тут уже я не дала. Мне было совестно перед зверушками, чьим мехом я теперь укрывалась ночами. Отсутствие волшебника, к которому я так привыкла и без опеки которого не оставалась ни дня, мало что изменило. Меня вполне устраивало быть равноправным членом отряда, даже помогать с обедом — хотя после единственной попытки сварить похлёбку (чудовищную и на вид, и на вкус) максимум, что я делала, — это собирала хворост на костёр. На коротких привалах я чаще всего курила и рисовала. Скетчбук был заполнен более чем наполовину, на его страницах теперь теснились наброски портретов, невероятное количество птиц и растений. Однажды я попробовала изобразить чертоги Эребора, опираясь на устное описание Балина, но вышло московское метро. Дни тянулись почти неотличимые друг от друга, пока мы не приблизились к месту, носящему название Лихолесье. Название себя оправдывало полностью. Казалось, что это не лес, а кладбище мёртвых деревьев — столько пустых и голых стволов было в нём. Тихий отравляющий яд был разлит в воздухе, и стало очевидным, что весь предыдущий отрезок пути был не более чем развлечением. *** Яд не имел ни вкуса, ни запаха, но ощущался кожей. Шуршал в опадающих листьях, змеился полозом по чёрной земле. Он проникал, кажется, под кожу, и с каждым часом нарастало состояние тревоги. Даже самые добродушные из гномов становились мрачными и чаще цеплялись друг к другу. В какой-то момент взаимное раздражение дошло до пика, и каждый вечер я выбирала место для ночлега подальше от гномов. Хуже, чем мне, было разве что Бильбо, на его осунувшемся лице читалось отчаяние. — Гэндальф говорил, что так и будет. Чем ближе к горе, тем они дурнее, — пояснил он как-то, кивком указав на собачащихся Фили и Кили. Я тяжело вздохнула. Куда уж ещё. Каждый вечер я засыпала с надеждой, что с утра появятся силы улыбнуться новому дню, вынырнуть из этого депрессивного болота, но каждое утро обламывалась, встречая серое, еле видное сквозь ветви чёрных деревьев небо и хмурые лица гномов. Предсказуемо, общее напряжение нашло выход. Хотелось бы сказать, что ничего не предвещало, но висящее ружьё выстрелило, и мозги прострелило именно мои. В целом ситуация не была чем-то из ряда вон. Просто Кили, как самый молодой и отчасти беспечный, внезапно словил приступ активности. Отбросив на землю плошку с недоеденной бобовой похлёбкой, он вскочил и схватился за свой лук. — Ну невозможно же! Мне нужно мясо, а не эта бурда, прости, Бомбур. Как хотите, а я охотиться. — Погоди, я с тобой, — увязалась я следом. Пользы на охоте от меня по-прежнему было бы как от стухшего кабачка на дне холодильника, но унылое настроение уже дошло до той стадии, когда фантомно отзывалось привкусом плесени на языке, и надо было хоть чем-то отвлечься. Глядя под ноги, чтобы не зацепиться за многочисленные узлы корней, я не заметила, как Кили, шедший впереди, остановился, и врезалась ему в спину. Он моментально вскинул руку, взывая к полной тишине. — Что там?.. — одним воздухом спросила я, на что гном вновь дёрнул ладонью, показывая куда-то вниз, где неслышно текла неглубокая речка. Неудивительно, что я сразу не увидела дичь. Тонконогий олень, почти такой же серый, как все кусты и деревья в округе, с тонкими, будто ветви, ногами. Совсем небольшие рога, видимо, очень молодой, беспечно жевал редкие листья, стоя на другом берегу. Морда с мою ладонь, ей-богу. Там во всей тушке мяса как в крысе еле наберётся, ну может хоть рагу сделаем. И когда я стала такой кровожадной?.. Пока я мысленно прикидывала, как аппетитно будет пахнуть похлёбка не на воде, а на бульоне, как нежно будут таять во рту кусочки филе, я невольно ступила на ветку, и сухой хруст прозвучал точно выстрел. Олень вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза — весь мясной морок мигом слетел с меня, и я повисла на Кили, уже успевшем натянуть тетиву. — Не смей! Гном не ожидал нападения и оступился, отчего мы оба свалились кучей-малой вниз, затормозив в полуметре от воды. Тёмная гладь колыхнулась и на секунду показалась живой. Злая, чёрная вода всплеском почти коснулась ног. …Давай, дай дотронуться, стань моей... …. Окунись в меня, я дам тебе сны без сновидений… …покой и мир, и целую вечность... Господи, вот же оно. Так просто, никаких решений, метаний, выборов. Просто коснись воды. Ты ведь так устала, тебе надо просто поспать, Алиса... Я встала и сделала шаг вперёд, потом ещё один. …забудь этот лес, забудь всё это… ….Гномы, драконы, эльфы, да хоть сам сатана — ты всё равно здесь никому не нужна. Столько боли в тебе, моя девочка…. Просто дай мне смыть твою усталость... Слова — мои? Чужие? — тонким дымом влетали в уши, дурманили сознание. Последний неровный шаг, неподвижная кромка реки, и... Рывок был резким и быстрым. Воротник плаща натянулся, больно врезавшись в горло , и я чуть не упала на спину, врезавшись во что-то. В кого-то? — Да что ты творишь?! Какие красивые глаза у него. Синие, с лучиками льда, как озеро зимой. С тонкими бороздками морщин, ресницы чёрными стрелами. Только злые какие-то. Потому что я так и не сделала последний шаг, не разрешила этой чёрной, доброй воде забрать мою усталость? Меня встряхнули, и голова, полная тихого вкрадчивого шепота, больно мотнулась назад — Ты куда полезла?! — В воду. Она позвала, —мой голос звучал настолько тонко и тихо, что я его не сразу узнала. — Зачем? Ты могла утонуть! Торин даже не орал уже. Он просто насквозь меня испепелял этими своими синими глазами, будто и правда не понимал. Глупый. Очевидно же, что мне надо было утонуть. Всем стало бы легче. Мне бы самой наконец стало легче, я так устала . У меня же ничего нет, и никого нет, я сама никому не нужна, не нужна, не нужна... Я поняла, что говорю это вслух, лишь когда меня обхватили, прижали к груди, и губы почувствовали мягкую кожу жилета. Крепкие руки обнимали меня, оглаживали плечи, волосы, а тёплое сбитое дыхание согревало кусочек шеи. Тело. Просто вернуться в тело — в прикосновения, запахи, вкусы, звуки. Голова постепенно яснела, и я поняла, что всё это время дрожала. Глаза щипало, и казалось, что не хватит воздуха. И только в этот момент Торин наконец меня отпустил. — Никогда так больше не делай. Ни единого вопроса, ни единого лишнего слова. Король гномов развернулся и пошёл в сторону лагеря, и спасибо ему за это. Слёзы полились, не спрашивая разрешения, и мне оставалось только отирать эту муть с лица, чтобы не заплутать по дороге в быстро сгущающихся сумерках.