Попрыгунчик

      Чихая и безостановочно гремя, наш автобус неспешно летел немного в стороне над старой асфальтовой дорогой уже минут двадцать, но разваливаться явно не собирался. Справа от нас проплывала серая скучная Гатчина, слева — мелкие городишки и села на фоне темных лесов и пашен. В отличие от юга, природа здесь особо не торопилась пробуждаться от зимнего сна, словно решила еще пять-десять минут понежиться в постели. Водитель, хмурый седой старик, ровесник самого автобуса, всю дорогу молчал в отличие от сторожа на автовокзале и не приставал к нам со своими вопросами, за что лично я был ему благодарен. Молчали и мы, глядя в окно и наблюдая в нем сплошную серость, грязь, уныние и безысходность. К концу полета вновь начал моросить дождь, заставив Юлю громко и обреченно вздохнуть.        — Ну что ты? Не грусти, — мне хотелось хоть как-то поддержать свою девушку, и я легонько, играючи, боднул ее в плечо. — Когда мы выберемся отсюда, обещаю, что отвезу тебя в любое теплое красивое место по твоему желанию, где всегда светит солнце, и редко когда идут дожди.        — Я бы не отказалась от Грузии.        — Хорошо. Отправимся в Тбилиси. Хотя нет, лучше в Кобулети, ближе к морю. Днем будем предаваться лености на пляже, подставив свои лица золотому солнцу и соленому морскому бризу и, наверняка, немного обгорим, как это всегда бывает. А вечером, когда жара спадет, мы намажем друг друга каким-нибудь кремом от последствий чрезмерной любви к загару и выйдем на прогулку по набережной. Сядем в небольшом уютном кафе, что держит весьма полный и настолько же добрый, жизнерадостный усатый грузин, и закажем бутылочку «Саперави», а к нему — сочнейший, самый ароматный шашлык, утопающий на блюде в зелени, травах и свежайших, только с грядки, овощах, и парочку видов сыров, что умеют делать только местные мастера-сыровары. На фоне будет играть медленная прекрасная музыка, скажем, «Махинджи вар», и мы будем наслаждаться. Вечером и друг другом. И каждый тост будет посвящен тебе, а первый — моей самой любимой части тебя — твоим чарующим бездонным серым с изумрудным отблеском глазам, в которых я готов тонуть вечность.        — А возьмите меня с собой… — повернулся Илья, сидящий спереди и слышавший разговор.        — Ты там будешь лишний, — Маша за плечи отвернула его обратно и тихо шикнула: — Не мешай ребятам.        — Ну почему же лишний? — Юля, наконец, улыбнулась, чего я и добивался. — Мне кажется, что Грузии хватит на всех. Поехали вчетвером! Игорь, ты же не против? Пару вечеров я обещаю провести только с тобой.        — Я только за. Будет так, как скажешь.       Автобус дернулся, чувствительно бросив нас на спинки сидений перед нами, и остановился. Водитель, ворча себе под нос, тыкнул пару кнопок на панели, но безуспешно, затем полез куда-то под руль, предварительно натянув резиновые перчатки.        — Что-то мне напоминает эта ситуация, — нахмурился Илья.        — Вазик и УАЗик?        — Именно! Это уже становится приметой: сломался транспорт — жди беды.        — Сплюнь, балбес! — Маша слегка выписала ему леща. Парень сплюнул и в отместку трижды постучал по ее голове.       Автобус вновь задрожал всем, чем только мог.        — Гляди, неужто и правда деревянная? — захохотал Илья, вызвав тем самым злобный взгляд в свою сторону, который, если бы мог убивать, то обязательно сделал это медленно и как можно мучительнее.       Старик за рулем скинул перчатки обратно в карман двери, и мы продолжили свой путь. Но через минуту остановка вновь повторилась, только на этот раз автобус сам начал постепенно опускаться на землю.        — Все, прилетели, — буркнул водитель, — средствá за билеты не возвращаю. Дальше дойдете сами, семь килóметров осталось, ноги не стопчите, поди.       Как оказалось, развалюха до конца не опустилась и зависла примерно в полуметре над полем. Пришлось прыгать в густую, набухшую от дождей, грязь, принимавшую каждого из нас с противным чавканьем. Дождь усилился. До старой асфальтовой дороги было метров двести, но другого пути не имелось — хлюпая и чмокая, иногда увязая по щиколотку, шаг за шагом мы выбрались из этого месива и, по максимуму надвинув капюшоны, понурив головы, зашагали в сторону, куда указывал старый синий знак неподалеку. Шесть километров под дождем. Благо современная одежда совершенно не мокла и не пропускала влагу внутрь.       Через пару минут я услышал тихое тарахтение позади и обернулся. Наш автобус вновь набрал высоту и медленно, мигая аварийкой, улетал от нас обратно в сторону Питера.        — Вот тварь, мог бы и довезти нас до конца, — как-то поразительно беззлобно и равнодушно прокомментировал увиденное Илья, остановившийся рядом.        — Но не довез, — я закрыл тему. — Пойдем, надо наших догонять. Только девчонкам не говори, не расстраивай их лишний раз.        — Ладно. Игорь…        — А?        — Я вот тут думаю, — он понизил голос, — в последнее время все чаще: это же правда я виноват в том, что с нами сейчас происходит. И если что-то вдруг…        — Забудь. Ни вдруг, ни если. Что случилось — то случилось, значит, так надо. А от того, что ты лишний раз будешь корить себя, легче не станет ни тебе, ни мне, ни кому-либо еще. Отпусти и живи дальше. Тем более, что я даже, наверное, в глубине души рад, что попал в это приключение. Как бы еще узнал, какие потрясающие люди меня окружают, а, дружище? — я ободряюще потрепал его по плечу.        — Спасибо…        — Кстати, как ты относишься к рыбалке?        — Всецело положительно, а что?        — Раз у нас сегодня день планов на будущее, точнее, прошлое, думаю, что перед Грузией мы могли бы на пару дней выбраться куда-нибудь к реке чисто мужской компанией с костром, гитарой, палаткой и наваристой ухой. Что скажешь?        — Да будет так!

***

      На пути к Протасовке мы прошли по маленькому городку, называвшемуся, если верить частично облезшему дорожному указателю, Белка. Конечно, название было другим, значительно длиннее, но сохранились только «Бел» в начале знака и «ка» — в конце. В Белке было подозрительно тихо: то ли дождь разогнал всех по домам, то ли жители города уже работали в поте лица, то ли, как предложил Илья, случился зомбиапокалипсис, и зараженные просто ждут, пока мы зайдем глубже, чтобы окружить нас и съесть наши мозги. В любом случае, кроме пары собак, бегущих по своим собачьим делам, нам на пути так никто и не встретился.        — Руслан, а где все? — Маша тщетно пыталась найти хоть одного человека в округе.        — Хер его знает, — пожал плечами тот. — Может, переехали.        — Куда?        — На кладбище, куда ж еще. С нашей системой распределения и регистрации людей только туда и переезжают обычно. Первый раз за тебя выбирают после университета, второй ты волен выбрать сам через пятнадцать лет, если будешь себя хорошо вести. А третьего не дано.        — Получается, людей разделяют с их семьями?        — Да. Интересы государства выше интересов отдельно взятого человека. На встречу с семьей можешь потратить ежегодный отпуск, двадцать один день. В эти три недели можно ехать вообще куда угодно, хоть к тетке в Саратов, хоть к бабке в Биробиджан.        — Бесчеловечное время…        — Можно подумать, когда-то на нашей планете было лучше? — ухмыльнулся Руслан. — Общей массе всегда будет плохо. Да и не заслуживает она, эта масса, чего-то хорошего. И нет, не в подлой человеческой натуре дело, хотя и в ней тоже, — мы с вами никак не нарушим законов природы, пока крутимся на этом чертовом шаре вокруг чертового Солнца. Ресурсы ограничены, а народ плодится с ужасающей силой, вот и получается, что в вечной борьбе за блага выживет самый приспособленный. А остальные: ленивые, тупые, хромые, бездари, да просто слишком обычные, как все — извольте либо вымереть, либо следовать правилам сильного и потакать тем, кто на вершине, в надежде, что оттуда когда-нибудь скинут какие-нибудь объедки за верную и доблестную службу господам.       Я играть по навязанным правилам не собираюсь, — чуть позже продолжил он, смахивая собравшуюся воду с капюшона, — но и вымирать мне не с руки. Я отрекся от своей стаи по рождению, и теперь она вправе порвать меня при встрече. Убийства, кражи, воровство, обман, развод на бабки и другие дела, считающиеся низкими, подлыми и преступными, мне удовольствия, поверьте, не приносят — лишь необходимость, способ к существованию. Это тоже не жизнь. Не та жизнь, что я бы себе хотел. Но хоть умру свободным. А раз свободным, значит — счастливым.       Можете осуждать или ненавидеть втихую, в открытую — без разницы, я уже к этому привык. Но одно прошу — постарайтесь меня понять. Если сможете.       За весь оставшийся до деревни путь больше никто не проронил ни слова.