Благословенные Таном

      416 г. Р.Э., Пограничье, Сиаальская крепость       — У тебя были такие беззащитные глаза…       Молчание никогда не представлялось Самместу чем-то неуютным или нарочитым: уютная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием ламп, не нуждалась в иных звуках. Она окутывала, расслабляла, позволяла мыслям течь спокойно и привольно, ни на чем толком не останавливаясь и не сосредотачиваясь. Плавное скольжение терпкой жидкости по стенкам бокала лишь слегка оттеняло ее — не помогало, но и не мешало. Дополняло. И звук голоса оказался настолько внезапным и резким, что Саммест вздрогнул, с трудом удержав руку в достаточном покое, чтобы не расплескать вино.       — Ты о чем? — он искоса взглянул на Ию, желая по выражению лица угадать, о чем тот думал в этот момент. Фалве Ию с редким для него задумчиво-отстраненным выражением вертел в руках пустой бокал, казавшийся в его руках необычайно тонким и хрупким, и мыслями явно был слишком далеко и от заданного вопроса, и от самого Самместа. Фаах Аю недовольно поджал губы и аккуратно забрал из рук друга бокал, переставив его по другую сторону от себя, где уже примостилась полупустая бутылка энаратского вина. Бокалов на сегодня определенно было более чем достаточно.       — Ты не помнишь? — задумчивое выражение сменилось почти обиженным. Аю перехватил потянувшуюся к его бокалу руку и покачал головой:       — Ты уже начинаешь говорить странные вещи. Так что я должен помнить?       Не было ничего странного в том, что после пары бокалов вина люди начинали нести чушь. Некоторым для этого и вино-то не требовалось. Но далеко не все приправляли эту чушь святым словом такой силы, что она невольно возводилась в абсолютную истину. Достаточно весомая причина для того, чтобы весьма ревностно подходить к соблюдению некоторых обетов. Но Аю слишком хорошо чувствовал почти невесомую грань дозволенного и получал изрядное удовольствие касаясь самой ее кромки. Исключительность всегда завораживала.       — Наше знакомство, — Ию подпер подбородок ладонью и исподлобья уставился на него, как никогда напоминая самого себя в детстве.       — Отчего же. Очень хорошо помню. Трудно забыть человека, который буквально свалился тебе на голову, — Аю невольно улыбнулся: сейчас все это казалось на редкость забавным и далеким.       — Ну не на голову, а на клумбу, — строго уточнил Ию, проявляя несвойственную ему обычно дотошность.       — К моему счастью. Боюсь, иначе эту встречу кто-нибудь мог и не пережить, — Аю тихо фыркнул, щурясь на яркий свет ламп. Иллиав не терпел полумрак и, казалось, носил свой полдень с собой, даже если солнце скрывалось за горизонтом.       — Да ладно, — Ию замолчал, тоже разглядывая лампы. Желтоватые отсветы причудливо отражались в зеленых глазах, притягивали взгляд. Аю чуть резковато отвернулся: его никогда не удивляло то, что речи Ию удавались особенно хорошо: когда смотришь на солнце слишком пристально, рискуешь ослепнуть. И тогда придется доверить солнцу быть твоими глазами.       — А ты мне сразу понравился, — голос Ию звучал нарочито равнодушно. Он будто рассуждал вслух, не ожидая никакого ответа. Все его попытки сделать что-то невзначай смотрелись не менее грациозно, чем попытки гуся прикинуться лебедем. — И захотелось дружить. Целую минуту хотелось.       — А потом? — Аю заинтересованно повернулся обратно, хотя уже предполагал, что услышит.       — Потом дать по роже, — честно ответил Ию. Впрочем, насколько знал Аю, подобные желания одолевали большую часть тех, кто имел несчастье разговаривать с ним дольше пяти минут. Вот только осуществить это порыв мало кому удавалось. Особенно в первые же минуты знакомства. Но Ию всегда ухитрялся быть исключением из всех возможных правил и закономерностей. — А тебе? Ты помнишь, о чем подумал? — оставив неуклюжие попытки вызнать что-то окольными путями, Ию перешел в более привычную ему прямую атаку.       — Вообще-то мне было страшно, — искренний ответ сорвался с языка раньше, чем Аю успел его как следует обдумать, но он сполна был вознагражден за свою неосторожность ошарашенным выражением лица Ию:       — Почему?       — Ты представь себя на моем месте. Глухой сад и вдруг… такое явление, — Аю вытянул вперед руки и снова сложил их, пристраивая подбородок на скрещенные запястья. Если слишком пристально всматриваться в пламя, можно было увидеть там отголоски давно ушедшего времени.       День не задался с самого утра. Слишком много криков и посторонних людей, от которых перед глазами начинали мелькать цветные пятна. Он и сам не знал, почему из всех мест выбрал самый удаленный уголок сада, в который и слуги приходили через два раза на третий. Тихо и далеко — даже если крикнуть, за всей суетой никто не услышит. И вдруг тень, хруст… Словами не передать, о чем он успел подумать, пока делал удивительно долгий шаг к лежащему на земле человеку. Врагов у единственного наследника семьи Фаах и тогда было намного больше, чем прожитых лет.       — По тебе было не слишком заметно, — растерянный взгляд Ию приятно грел самолюбие, хотя повод скорее бросал тень на него самого. Но времени прошло уже слишком много, чтобы стоило о чем-то действительно беспокоиться. — Но потом-то?       — Потом я был свято уверен, что больше тебя никогда не увижу, — немного резче, чем собирался отозвался Аю: все-таки этот приступ ностальгии начал его утомлять. — И был чрезвычайно счастлив этому факту, — закончил он в своей обычной манере.       — Ах вот как! — выбранный тон подействовал на Ию не хуже укуса осы, залетевшей под хвост норовистой лошади. Аю едва успел поймать аккуратно сложенную стопку бумаг, которую Иллиав едва не спихнул локтем. С учетом того беспорядка, который царил в еще неразобранных бумагах вокруг, это могло оказаться фатально для всех результатов дневной работы. Ию молча убрал бумаги подальше, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень обиды. Впрочем, хватило его ненадолго:       — И совсем-совсем не думал?       — Ни капельки, — Фаах Аю уже откровенно издевался, наблюдая за богатейшей мимикой своего друга. Воздух вокруг словно самую чуточку нагревался, готовый брызгать во все стороны раскаленными каплями.       — Аю!       — Что? — Аю состроил самую невинную физиономию, на которую только был способен. — Или ты надеялся услышать что-то вроде «вспоминал твой светлый облик все тридцать часов в сутки и не смыкал глаз в ожидании новой встречи»? А, и еще сочинял оду, — он на мгновение замер, обдумывая новую идею, и решительно потянулся за пером, подвигая поближе чистый лист бумаги. — Хотя оду могу. Хоть сейчас!       — Не смей! Просто не смей, — в глазах Ию мелькнул самый настоящий ужас, и он торопливо отпихнул чернильницу подальше. — Тебя на полет стрелы нельзя подпускать к искусству стихосложения, — продолжил выговаривать он, отбирая уже тайком подобранный карандаш.       — Это еще почему? — Аю даже не пытался изобразить оскорбленную невинность, только проводил преувеличенно тоскливым взглядом практически дописанную строку будущей эпиграммы, отправленную в камин суровой рукой Ию.       — Потому что испоганишь, — мрачно заключил тот, убедившись, что других средств для донесения светлых поэтических мыслей в пределах досягаемости Аю не осталось.       — Отличного ты обо мне мнения, — Фаах Аю независимо скрестил руки на груди.       — Самого натурального, — Ию благодушно улыбался, и не испортить это выражение лица было никак невозможно.       — То есть ты второй раз в этот сад полез, потому что соскучился по мне? — коварно спросил Аю, возвращая беседу в изначальное русло.       — Нет. Мне просто хотелось дочитать ту историю, — сурово-неподкупное выражение лица более приличествовало гранд-рыцарю Иллиаву, но его слишком портил окончательно растрепавшийся хвост и полоска чернил на щеке.       — Ию, ты врать не умеешь, — с глубоким внутренним удовлетворением заключил Аю, на всякий случай отодвигаясь подальше.