mine

В больнице никогда не бывает тихо, всегда кто-то говорит, просит, плачет. Юнги уже привык. Но сейчас вокруг него мертвая тишина. Такая плотная, хоть ножом разрезай. Хосок — лучший друг и ассистент именно сегодня, — молча убирает инструменты. Медсестры не копошатся, молча стоя рядом. — Время смерти 18:54, — тихо озвучивает Хосок и кладет руку на внезапно такое хрупкое плечо Мина, — ты знал, что шансов почти нет. Юнги выглядит слишком маленьким и беззащитным, совсем как омега. Юнги не помнит, как выходит из операционной, как отмывает лицо от крови. В коридоре к нему подбегает девушка, трясет за плечи, что-то слезно прося, заглядывает ему в глаза. — Простите. Юнги отрывает ее от себя, оставляя рыдать на полу, и сам уходит куда-то далеко. Между этажами прохладно, он садится на ступеньку, едва не навернувшись с нее же, и закрывает уставшие глаза. Операция длилась 5 часов 54 минуты. Под веками сыро, на душе одно сплошное нихуя с черной дырой прямо посередине. Юнги бы соврал, сказав, что он был готов и что он врач — он привык, но нет. Он, блять, не привык, потому что это его первый пациент, умерший на его руках. Это заставляет задуматься. А не зря ли?.. Юнги был самоуверен, думал, что ему по силам, а в итоге доказал самому себе, что перед смертью он бессилен. Злость на самого себя затапливает с лихвой, штурмует его еще не сдавшееся сознание и подмывает. Крик разносится на весь этаж, кажется, будто трясутся стены. ему так плохо. Хочется, чтобы обняли и сказали, что «все будет хорошо», но это «хорошо» такое сказочно недоступное. — Хен!!! Чонгук похож на пса — преданного, верного и взволнованного пса. Юнги просто падает в объятия, сжимая чужой халат слишком сильно. Его одежда все еще в крови, которая пачкает такую белоснежную ткань. — Хен, хен, не надо, слышишь? Я… я прибежал, как только узнал, что он… что ты, — он тяжело дышит, распространяя вокруг себя мягкий обволакивающий запах миндаля. Юнги тонет и не хочет возвращаться обратно, провести бы так всю жизнь и этого будет мало. Не хочется возвращаться в реальность, ведь там он — убийца, пусть и не по собственной воле. — Я убил его, Чонгук, убил, — голос надломленный слишком, Чон чуть не режется об острые края, пугаясь такого непривычного настроения. Юнги может быть злым, равнодушным, чуть улыбчивым, но не таким

почти что сломанным_

— Это не ты, хен. Ты не виноват. Мин смеется горько, мешая слезы с кровью на чужом халате и кусая щеку до крови, чтобы вновь не закричать от бессилия, что не отпускает ни на секунду и лишь сгущается вокруг. Перед глазами старшего все еще едва бьющееся сердце, слабый ритм на экране и судорожные попытки восстановить биение. Он перепробовал все. Он пытался спасти. Пытался. Тонкий писк прибора все еще в ушах, как будто похоронная песнь. — Чонгук, — Юнги натурально воет, тихонько, надломлено, что младшего всего крутит изнутри, как-будто наизнанку выворачивают. Он буквально чувствует всю боль Мина и прижимает к себе, не выдерживая чужих чувств, переполняющих его самого через край. Тонкий, мягкий запах карамели мешается с медным тяжелым запахом крови, но Чон вдыхает полной грудью, поглаживая старшего по голове и плечам. Хосок появляется бесшумно, глаза у него непривычно грустные, но он едва улыбается, видя, что Юнги в надежных руках. Лишь кладет сменный халат рядом на ступени и удаляется. — Я должен был сделать это, да? — вопрос, впрочем, адресован вовсе не Чонгуку, и тот это понимает, молча выслушивает весь бессвязный монолог, замирая, когда в конце слышит то, что хотел услышать уже долгие годы. — Не оставляй меня, мелкий, прошу.