Трудные отношения

Злость. Ненависть. Нетерпение. Да, верно. Все это описывало политику США в 21 веке – агрессия. Соединенные штаты проявляли ее слишком явно, слишком громко. Держали в узде весь мир, угрожая оружием, которое могло забрать жизни миллионов людей. Вторая по силе атомная держава, постоянно соперничающая с Российской Федерацией, иногда вырываясь вперёд, нарушая и создавая новые договоры. Сейчас Иван стоит перед воплощением Америки – Альфредом Франклином Джонсом. Он скалится свой приторной, слащавой улыбкой, его глаза сияют опасным блеском, ровно как и у оппонента. Они оба знают, зачем Альфред пришел. Ведь все события, все действия Америки вели к этому. Они вели к войне двух сверхдержав, что могла довести лишь до захвата одной другой. И этот момент настал. Но что это?.. Иван не видит в глазах Америки жажды крови. Только ненависть к его, России, персоне. Джонс смотрит немного огорченно. «Неожиданная новость?» – спрашивает сам себя русский, уже зная все ответы и вопросы, которые прозвучат сегодня. Неожиданно (но неожиданно ли?) он хватает Джонса за запястье и притягивает к себе. Тот вырывается мгновенно, бозленно шипит и в отместку пытается пнуть Ивана в живот. Тот только тихо смеется, притягивая обнаглевшего юнца к себе, но уже за ворот куртки. Тот даже не успевает оказать сопротивление – уже прижат к столу. – Ты хочешь ухудшить положение, Россия? – с шипящими нотками в голосе спрашивает Альфред, с силой ударяя его по спине ногой. Тот не реагирует. – Какого черта?! Если хочешь атомную бомбу – получишь! Отпусти немедленно! – Скажи мне, что ты делаешь? – мягким голосом спрашивает Иван, прижимая Штаты к столу всем телом. Джонс трепыхается. Внутри него бурлит праведный гнев, но не вырывается наружу с полной мощью. Рано. Ещё рано. Конечно, он знает, что может вырваться. – Устраиваешь глупые войны, разборки... Конфликты. Неужели тебе не надоело? Такой молодой, а с сотню стычек с остальными уже наберется. Иван неожиданно скалится и Альфред получает удар в живот. Вскидывается, но не издает ни звука, наконец выскакивая из-под России. Его взгляд опасен. Он и сам чертовски опасен. Но не настолько, чтобы причинить вред именно сейчас. – Ты сам не раз устраивал войны. Не тебе говорить мне об этом. – Америка фыркает и поправляет чудом не слетевшие очки. Он знает, что Россия – не он. Россия войн без повода не устраивал. Россия не искал в них своей выгоды. – Как думаешь, что мне мешает убить тебя прямо сейчас? – прямо спрашивает русский. Он вновь осматривает Джонса, и тот пожимает плечами. – То, что войну ты уже не остановишь, вероятно, – взгляд Штатов неожиданно грустнеет, но он только тихо фыркает и уходит из зала.  Иван усаживается за стол, подпирая голову рукой. Америка не объявил войну ему перед остальными странами – это странно. Особенно учитывая весь тот выпендреж с оружием и силой. Все собрание он смиренно ждал, пока все не уйдут. Ждал, пока он и Российская Федерация не останутся один на один. Впрочем, каждый чувствовал приближение войны на себе. И Иван отчего-то сомневался, что кто-то будет вмешиваться. Все боятся за свою шкуру. И это правильно. Ведь конфликт просто неизбежен. И жертвы, море жертв. Невинных людей, что просто оказались не в той стране, отправят на фронт. На погибель. Россия ударяет кулаком по столу и снова фыркает. Если для усмирения давнего врага потребуется такая мощь – он даст её ему. «Лишь бы эта тварь наконец сгнила, перестав тянуть за ниточки ни в чем не повинные страны.» Он вышел из зала для саммитов бесшумно и легко, словно кошка. Но если он легко ступал, это вовсе не значит, что у него не было груза на сердце. * * * Музыка громкая настолько, что заглушает все мысли. Небольшое и душное помещение, пропитанное запахом кальяна и спирта давит полумраком, дымом, повисшим под потолком, и близостью чужих тел. Маленький клуб на окраине одного из небольших городков Калифорнии всегда привлекал к себе Альфреда. Парень и сам не знал, чем именно. Наверное, именно тем, что там ему не нужно было думать. Там можно было забыть об обязательствах, об отсутствии свободы. Там можно было забыть, что ты не просто человек, а целая страна. Играла AC/DC. Ал терпеть не мог эту группу. Она же почти английская! И англичан он не любил. И Англию тоже. Но Россию, конечно, больше. Джонс остановился, нахмурившись. Почему он снова думает? Почему он снова думает о нем? Парень, хоть и с огромным трудом, но все же пробился к двери, буквально вылетая на свежий воздух. Он сполз по бетонной стене на такие же бетонные ступени и запрокинул голову. Холодно. Бетон холодный, звёзды холодные, воздух холодный, а Альфред тёплый, живой. Или, по крайней мере, он пытается быть живым. Америка выдохнул облачко пара, смотря, как оно медленно растворяется в ночном небе, а затем и вовсе исчезает. Сотни светлячков на черном фоне тихо лили свой свет на землю, отражаясь от линз очков американца. Это небо пока ещё мирное. Он начнет... точнее, его правительство начнет военные действия с раннего утра. По всем телефонам будет разослано сообщение о начале военных действий против Российской Федерации, из аэропортов вылетят самолёты, нагруженные солдатами и техникой, предназначение которой – убивать. – Я же... не хочу, – как-то неестественно хрипло выдавил из себя Альфред, грустно улыбаясь. Да, он бесспорно ненавидит этот шкаф в старом шарфе, который постоянно нахально улыбается и появляется, когда не нужно и где не нужно, но... Люди. Они не виноваты в этом. Они не должны страдать из-за этого. « Ты должен объявить о войне.» «Ты должен помнить, что можно получить экономическую выгоду от этой войны.» «Ты должен ненавидеть.» Столько этого "должен" Джонс слышал за всю свою жизнь? Риторический вопрос с очевидным ответом: бесчетное колличество раз. Но теперь бунтовать уже поздно, теперь уже ничего не изменить, не вернуть обратно сказанных слов, не отмотать стрелки часов назад, изменяя переливы Хроноса, который сворачивает время в клубок, тихо хихикая. Рассветное зарево было алым, будто какой-то огромный монстр разорвал горизонт до крови когтями. Америка продолжал тупо смотреть на небо, не желая шевелиться или делать что-либо. Люди выходили из клуба, перешагивая через его вытянутые ноги и тихо (а иногда очень громко и бурно, все зависит от уровня алкоголя в крови) ругались. Ему было все равно. Он думал о войне и о России. * * * Брагинский большими шагами мерил комнату, а за ним следило несколько пар глаз. Они были довольно напуганы, а некоторые даже слезились. Конечно, Иван улыбался, но улыбка эта была натянутой и фальшивой. Почему-то он думал, что если будет улыбаться, то это будет скрывать его внутреннюю пустоту. Наивный Ванечка. – Никак нельзя было решить это мирным путём?.. – Сибирь мяла край кофточки, не смея поднять взгляд на остановившегося русского. – Поверь, этот... – повисла недолгая пауза, возникшая из-за того, что Брагинскому было мерзко говорить название страны, с которой​ началась война, – не остановится ни перед чем. Я пытался. Бесполезно. Удивительно в этом высоком и действительно хорошо-сложенном мужчине было то, что черты его лица оставались по-детски наивными. И если они и выражали злость, то ее было очень легко успокоить несколькими ласковыми словами и парой нежных прикосновений. Ну... или обещанием принять коммунизм. Но это уже совсем другая история. – А стать дружественными державами!? Хренли кости друг другу ломать! Мы же тоже пострадаем! – Калининград закусил губу. Он и сам прекрасно понял, какую глупость сказал, но, конечно, вслух это не выдаст. Друзья... Слово красивое, но такое недостижимое для этих двух, не побоимся этого слова, Империй. Ваня только шепнул что-то вроде «завались, Калина», страшно посмотрев на альбиноса. Из-за чего тот, кстати, надулся, как хомяк, до конца собрания не выдав больше ни слова, но за дверями очень громко ругался смесью немецких и русских матов. А Россия на несколько секунд задумался, складывая руки на богатырской груди и поджимая губы. – Нападать не будем. Пока. Только оборона. Он наверняка пошлет кукурузники... – Россия подлетел к столу, стоявшему посреди скромного кабинета, в котором и собрались воплощения областей, дружественные страны и кой-какие военные высокого ранга. Он взял несколько красных кнопок, зажимая их в зубах и поочередно втыкая в карту, которая была развернута на столешнице. – Зная врага, могу предположить, что сразу на столицу он не пойдет, но оборону там поставим... вдруг, в себя поверил... а вот на города, которые находятся поближе к азиатской границе... Айдар! Тут же подпрыгнул со своего кресла не очень высокий и смуглый парень с узким разрезом глаз и кивнул, мол, готов слушать. – Там к твоей границе близко. Будь осторожен. Жду посильной помощи, – Ванина улыбка стала немного мягче, но только на долю секунды. – Понял, брат, – Казахстан ещё раз кивнул, садясь на место. Брагинский знал, что открыто никто не вмешается – слишком опасно, но на помощь старых друзей все равно рассчитывал. Они засиделись до самого рассвета, выясняя нюансы в тактике ведения военной политики против США. В конце концов у Ивана разболелась голова. Он вышел на маленький балкончик, искренне надеясь, что свежий утренний воздух поможет. Находилась его квартира в центре Москвы, правда, бывал он там редко, предпочитая шумному городу деревенскую местность. Сохранил, смог сберечь и пронести через века, эту любовь к русской деревне. Она была особенно выражена в периоды монархии в России и осталась до настоящих дней. Оттого, наверное, все истинно-любящие русскую природу писатели в обязательном порядке описывали деревню. Пушкин, Тургенев, Паустовский... их было много, но твердили они об одном. Именно об этом и думал сейчас Ваня, прикрыв глаза и подставив лицо первым лучам солнца. Он глубоко дышал, тихо мечтая, что скоро это все закончится, а он уедет в какую-нибудь глубинку. Будет рыбачить по утрам, топить печку, пить студёную воду, набранную в колодце, прямо из ведра, учить ребятишек вырезать игрушки из дерева. Одним словом – жить. Вот Россия начал улыбаться естественно и просто. Вот ему уже кажется, что все хорошо... А, нет. Всего лишь иллюзия. Он открыл глаза, посмотрев на суету внизу. Почему-то вспомнилось, как Альфред "лупал своими зенками", как сказала бы Украина, на него во время собрания: будто ребенок, который очень хочет сломать домик из песка на пляже, но которого не пускают это сделать. Ваня усмехнулся. И не пустим. Не сломаемся. – И все будет хорошо, – стараясь говорить убедительно, прошептал для себя Иван. Может, он и не скажет никогда об этом, но Альфреда ему было жалко. Пыжится он, будто Моська на слона, никак успокоиться не может. Только толку нет. «Нет бы пришел, поговорили бы нормально, как воспитанные люди, так... Ну его! » – поняв, что сейчас начнет оправдывать собственного врага, Брагинский фыркнул, резко разворачиваясь и уходя обратно, в квартиру, в тепло.