Это было неожиданно и дерзко. Никто и не смел предположить, что американцы сунутся сразу в культурную столицу России, подло ударяя по центральным районам Петербурга. Прошло меньше часа, а город – самый красивый, самый колоритный русский город, который Иван считал своей душой – превратился в груду развалин. Русский народ уже не был тем, что раньше... Люди боялись рисковать собой за родную землю. Америка не получил достойного отпора.
У Ивана болело в груди, он чувствовал себя хрупкой хрустальной вазой, по которой ударили молотком. И хрусталь дал ощутимую трещину. Ему было больно оттого, что у народа не было того огня, как во всех предыдущих войнах. Сердца русских не горели. Они тихо дымились. А между тем погибали невинные.
Брагинский медленно шел по развалинам Никольского сада. Мужчина остановился, смотря на Николо-Богоявленский собор, точнее на то, что от него осталось. Стены небесно-голубого цвета, золотые купола – все сравнялось с землёй. Он удивился тому, что нигде нет американских флагов. Это было на них непохоже. Казалось, будто это было сделано для того, чтобы показать: "Мы разрушили город только для того, чтобы разрушить его, а не захватить."
– Как нелогично... – тихо прошептал русский.
Ивану трудно поверить, что такое действительно могло произойти. Действительно трудно. Ведь начальные удары, словно предупреждения, чаще всего были на границах, но не в столице. Нет, не в столице. Хотя, конечно, американцы и тут обогнули систему. Брагинский тихо усмехается, расправляя плечи. Ничего. Бывало, горела и Москва.
Неожиданно Иван видит одинокую фигуру, бредущую меж развалин собора в явной растерянности. Мужчина приподнимает бровь, останавливаясь. Фигура останавливается тоже. Брагинский различает одежду, видит ту самую кожаную неизменную куртку, видит светлые пшеничные волосы и немного поблескивающие очки. Он уже знает, кто это. Но не может сдвинуться с места.
Альфред, тем временем, подходит чуть ближе. Явно не может рассмотреть Ивана даже в очках. Русский мысленно усмехается. Может, первым делом ударить по Техасу? Сможет ли Джонс окончательно ослепнуть, или просто будет ходить без очков? Это было бы интересно, если бы не было гнусным. В прочем, раз уж США начали с Северной Столицы, то и Российская Федерация может с ними не церемониться.
Американец подходит достаточно близко, и Иван видит, что он тоже выглядит помято. Вернее, нет. Альфред выглядит уставшим от всего этого. Яснее всего об этом говорит взгляд. Уставший, немного недовольный, удивленный взгляд ярких голубых глаз. Интересно, каким кажется Джонсу сам Иван? Уставшим? Агрессивным? Жалким?
Наконец, прекратив оглядывать американца, Иван смотрит ему прямо в глаза. Видит, как дергается кадык соперника, как нервно сжимаются и разжимаются пальцы в неизменных коричневых перчатках. "Он ведь не боится меня", удивленно думает Брагинский. "Тогда почему нервничает? Думает, что я устрою драку прямо тут? Да и удивительно, что он сразу не начал сыпать своими глупыми обвинениями или насмешками. Всё же, врасплох застал."
Альфред ничего не говорит еще несколько минут. Вместо этого он подходит ближе, склоняет голову, будто не веря, что перед ним стоит именно Россия. Иван задумывается о том, что Альфред вообще тут делал. Ведь в его руках даже не было флагов или оружия. Пришел просто посмотреть на своё творение? Оценить ущерб, а потом радостно сообщить боссу?
От подобных мыслей внутри Ивана закипает ярость. Наглый американец посмел мало того, что объявить войну, так еще и сунулся в разрушенный им же город! Конечно, Иван, например, и сам заходил в Берлин, но тогда Рейх был уже побежден. А тут война едва ли началась!
Брагинский самостоятельно подходит ближе, всё ещё не говоря ни слова, а Альфред отвлекается от разглядывания руин и снова смотрит на него. На лице снова то немного растерянное выражение, но в глазах появляются нотки агрессии. "Наглый какой, посмотрите на него", фыркает про себя Иван.
Ему все мерещится на лице американца что-то потерянное. Такие лица бывают у маленьких детей, которые потеряли родителей в Московском Метро и сейчас тупо смотрят в толпу, испуганно и загнанно моргая и поджимая губы, но не плача, ведь папа говорил, что плачут только маленькие. Ваня и не думает стирать со своего лица натянутую улыбку или отводить взгляд. Джонс первый отвернулся, довольно резко оборачиваясь спиной и, даже не сказав ни слова, быстро удаляется прочь, туда, откуда слышится шум лопастей заведенного вертолета. А Брагинский просто позволяет ему уйти, прекрасно понимая, что сейчас уже не сможет ничего сделать. Ведь самые страшные раны для воплощения страны – это те, которые нанесли по ее территории на карте мира: по ее людям и городам.
Иван тоже развернулся, но более мягко и плавно. Сейчас он походил на кота, который наконец увидел цель и выжидает момента, чтобы впиться зубами в мышиную плоть, медленно и с наслаждением убивая жертву.
* * *
Снова стены кабинета, снова дискуссии по поводу дальнейшего ведения войны. Россия уже не сомневается. Он полон энтузиазмом и решительностью. Они плещутся в нем, игриво переливаясь, словно пузырьки в фужере с шампанским. Ваня улыбается, а глаза его сверкают каким-то лихорадочным и одержимым блеском. Нет, он вовсе не хочет признавать, что Америке удалось втянуть его в эту игру. Только с маленьким отличием от стандартных сюжетов – они играли не по правилам американцев потому, что правил не было совершенно. Русский вздрогнул, прикусывая язык и путаясь в собственных мыслях, как паук в своей же паутине. По радио дрожащим голосом сообщили, что США начало активное наступление с европейской границы, а на Лахта-центре в Санкт-Петербурге установили американский флаг. Глаз Российской Федерации нервно дернулся, и мужчина прикрыл его рукой, дабы успокоить. Нервы уже расшатаны.
Из головы всё никак не выходит та его встреча с Джонсом. Что Альфред делал там, один, среди развалин? Что он искал? Почему его туда пустили? И что это значит? Немного подумав, Иван понимает, что без причины ни одно правительство бы не пустило свое воплощение на город, где мог бы быть противник в засаде. В прочем, кто этих американцев знает.
Федерация глубоко вдыхает, потирая веки. Что-то не так. Могло ли ему показаться? Нет, слишком реалистичная картинка. К тому же, для галлюцинации Джонс был слишком осязаем. Но зачем же тогда ему шататься по Петербургу без дела? "Или же он уже завершил это дело" мелькает в голове отчего-то пугающая мысль. Нет, нет. Вряд ли. С другой стороны, Джонс выглядел таким потерянным... Что-то не сходится.
Неожиданно Иван понимает, что в помещении воцарилась тишина, и все взгляды направлены на него. Очевидно, участников смутило молчание главного "персонажа" всей этой передряги. Брагинский хочет им всем нагрубить, но не смеет. В прочем, скорее из-за уважения к своим "братьям", нежели из-за норм приличия.
Иван задумывается на несколько мгновений, говорит что-то в оправдание, улыбается по привычке, и выходит. Нет, сейчас он определенно не может сосредоточиться. Не может потому, что слишком много мыслей в голове, и она роются, роются, роются, не дают покоя.
На улице свежо. Прохладный ветер ерошит волосы русского, и отправляется дальше, по своим делам. По каким делам? Иван не знал. Но, честно говоря, ему самому хотелось быть ветром - вечным, свободным, безнаказанным.
Взгляд Брагинского поднимается на небо. Ведь, как знать, может быть всего через несколько мгновений над ним пролетят самолёты, сбросят бомбы и... Все. Брагинский не был уверен в том, что выживет от взрыва.
Иван хмурится, качает головой, скалится. Он злится. Его раздражает мысль о столь внезапном нападении, о столь бестактном поведении, о столь глупом, наглом Джонсе.
Так. Мысли об Альфреде не причем. Американец сейчас последняя проблема, о которой стоит думать. Сейчас важнее действия его правительства, его... Неожиданно, Иван останавливается на этой мысли. Он задумчиво прикусывает губу, слегка хмурясь.
Вот оно. Чувства страны передаются народу. Чувства народа передаются стране. То есть... "Глупости. Он больше сюда не явится. Его не пустят. Не настолько же эти американцы тупы, чтобы отправлять воплощение на поле боя? В прочем, один же раз его отпустили..."
Иван неожиданно понимает, что наматывает круги по переулку. Ну и пусть. Но... Мысль ускользнула. Брагинский пытается вспомнить, что же придумал - но не может. Вместо этого в голову лезет силуэт Америки, исчезающий среди развалин.
Было ли это знаком? Знаком того, что одного из них не станет, как того храма? Как Петербурга? Было ли это знаком временного перемирия? Или отвлекающим маневром?
От мысли о том, что Альфред мог обмануть его и тут, в Брагинском вскипает ярость. Ему хочется стереть американца в порошок, поставить на колени, показать, что приходиться переживать во время
настоящей<i>
войны.
"Молись не показаться мне на глаза, засранец!"
***
Альфред смотрит в окно. Погода такая серая и мерзкая, что он решил даже не выходить на улицу. И без того хреново. Американец дует на стекло, а после вырисовывает пальцем простейший рисунок военного самолета, нахмурившись и склонив голову. Он чувствует себя маленьким ребёнком, предчувствующим беду. И это просто ужасно.
Джонс вздыхает и откидывается на стул, который специально пододвинул к окну. Думать не хочется. На душе мерзко и склизко, словно на улице. Правительство совсем не нервничает, да и народ не волнуется. И от того ещё хуже. На что они вообще надеются? На то, что русские такие бесхребетные, что не будут мстить? Альфред грустно усмехается. Будут, ещё как будут.
Звонок в дверь его не удивляет. Джонс нехотя встаёт, потягивается, и слышит как хрустят позвонки. Вопрос о том, сколько он просидел в таком положении, отпадает автоматически. Штаты медленно идёт к двери, шаркает ногами, просто потому, что поднимать их лень. Ему кажется, что правительство отправило посла, и он нарочно тянет время, придумывая отмазку.
Однако, открыв дверь, Джонс понимает, что это явно не посол. Нет, не посол. Артур. " <i> Вернее, Англия. " едко добавляет сам себе Альфред, нарочно по-домашнему улыбаясь и позволяя Англии пройти. Они ни слова не говорят - приветствия излишни. К тому же, Джонс знает, зачем пришел его опекун. О его намерениях остановить войну не знали разве что вороны на мусорках, и то маловероятно.
- Альфред, послушай... - начинает Керклэнд, и Альфред прикладывает палец к своим губам, улыбаясь уже более холодно.
- Не от меня зависит. - просто говорит он, и большими шагами идёт на кухню, оставляя Англию в одиночестве переодеваться.
Артур появляется на пороге кухни совсем скоро. Вид у него уставший, и, мягко говоря, недовольный. Не нравилось ему ощущать угрозу своей бесценной шкурке, вот и волнуется. Изумрудные глаза смотрят в глаза цвета морской синевы. Англичанин смотрит крайне неодобрительно, даже презрительно. А Альфред отвечает ему нахальной ухмылкой и, всё-таки, тяжелым взглядом.
- Что-то волнует? - спрашивает он, садясь за стол. Чайник ставить передумал - будет он еще всяким непонятливым британцам чай разливать.
- Меня волнуют твои действия. - говорит Англия, сразу же поняв тот факт, что чая он в этом доме не получит.
Альфред цокает языком и недовольно хмурится, складывая руки на груди.
- Я уже ясно высказал свою точку зрения, когда ты звонил мне раз... В пятидесятый, наверно. - закатывает глаза он, тихо фыркая. - Это не
мои действия, ясно? На правительство свое я повлиять не могу, поверь мне! Пусть делают, что хотят.
Артур хмурится, постукивая кончиками пальцев по столу. Ему не нравится серьёзность Америки, очень не нравится. В прочем, разве мог он заставить этого упрямого идиота сдасться и подписать мирный договор? Конечно, нет. И это раздражает.
- Альфред, послушай! Можешь оправдываться сколько хочешь, но ты можешь заставить своего босса подписать мирный договор!
Джонс тяжело вздыхает и возводит глаза к потолку, будто бы не понимая, за что на него это свалилось.
- Особенно после бомбёжки Петербурга, то-то они примут нас с распростертыми объятиями, прямо вижу это! - рычит Альфред, но тут же неловко улыбается и пожимает плечами.
На этом моменте настаёт тишина. Артур смотрит на воспитанника, тот отвечает ему тяжелым взглядом и тишиной. Они больше не говорят, никто из них не видит в этом смысла.
"Чему быть, того не миновать, так ведь говорят в твоей стране, Россия?"
