Любовь, секс, хардкор. Из Дома, в котором

       Под ногами Стервятника похрустывает льдистая, покрытая инеем трава. Тропинка тянется прямой лентой, затем разветвляется, ещё и ещё. В какую сторону повернуть? Впрочем, задумываться и гадать совершенно бессмысленно. При любом выборе результат будет одним и тем же.       Сотни узеньких тропок по окраинам леса. Они не имеют начала и никуда не приводят в конце пути, лишь петляют кругами и сворачиваются сами в себя. Большая Птица не помнит, как он попал в это место. Возможно, его вышвырнет обратно в следующий миг. И он вновь будет корчится на кровати, обняв больную ногу, и выташнивать из себя эту гнилостную горечь. Робкие Птички столпятся кучкой на почтительном расстоянии, боясь повредить Папе своей неумелой помощью. — Громче музыку! — выкрикнет он. Больше децибел, чтобы заглушить стоны, рвущиеся из груди. Задавить воющую боль в колене, которой они до сих пор связаны с братом. Но Стервятник всё ещё здесь, где-то за границей Дома и знакомой реальности, в своём холодном сне-видении. Вот он не спеша бредёт вперёд, прихрамывая и опираясь на трость. Нога не поспевает за второй скорее по привычке. Скованность и боль при ходьбе в сновидениях обычно исчезают.       Тропинка неожиданно ныряет в заросли орешника, и за секунды Лес густеет и смыкается над головой мохнатыми вершинами елей. Иней превращается в снег. Крупинок ослепительно белого цвета становится всё больше. И вот уже вся зелень и земля вокруг исчезают под покрывалом сугробов.       Ни в одной песне, ни в одной истории Ночей Сказок Стервятник не слышал упоминания зимнего Леса. Это лично его привилегия. Его боль и холод. Да и само лесное пространство Большой Птицы весьма специфично. Вряд ли это место можно сравнить с воспеваемым в стихах и балладах мистичным СероДомным Лесом.       Лес Стервятника болен. Стволы елей покрыты широкими трещинами, в них застыла запёкшаяся чёрная смола. Лиственные деревья сплошь обросли тускло оранжевой плесенью. Древесная кора вспучена и отходит рваными струпьями. Тут и там вдоль тропинок лежат поваленные гнилушки бывших исполинов. Толстый белесый стебель шмякнулся перед ним, как сорвавшийся с потолка червяк. Стервятник слез со стремянки, проковылял к столу и, пробормотав "Прошу прощения", проглотил его. — Неоднократно повторялось: обрезайте подгнившее! *       В этом лесу обрезать всю имеющуюся гниль не по силам и десяти великанам. Тропка под ногами стелется белоснежным полотном и уводит вперёд. Внезапно, резким высверком в глаза бросается капля крови на снегу. Очень яркое пятнышко посреди утоптанной тропы. Вот ещё одна капля. И ещё. Кляксы алого цвета сочными метками обозначают выбранный путь. Топ-топ бредёт Большая Птица, всё ещё способная надеяться. Вот и верная трость решила изменить Стервятнику. Резко дёрнулась в руке, и вырвавшись, уползла змеёй в нагромождение чёрных ветвей валежника. Последняя опора, ось, что держала Папу Птиц в точке прочерченных координат. Мир качнулся и пропал. — Моя нога! — Нет, моя! Ряд бледно-жёлтых горшков на белом кафеле. Перед ними строй ёрзающих голых коленок и голеней в синяках и царапинах. Сандалики, ботинки и тапочки выглядывают из-под вереницы спущенных штанов. Два горшка Рекса и Макса стоят чуть поодаль. Воспитатель нависает за их с братом спинами, чтобы проконтролировать процесс синхронного подъёма в вертикальное положение. Три ноги на двоих. Та что в середине, освобождённая от сандалии, весело шевелит пальцами. Макс беззаботно смеётся: — Я вот так вот могу! Значит это моя нога, понял? Рекс дожидается, когда пальцы перестанут двигаться без его воли и начинает ритмично сжимать и разжимать их. — Я тоже могу! Моя! — Нет, моя! — А я сказал: моя!! — в желтоватых глазах Рекса зажигается хищнический огонёк, но тут же гаснет, натолкнувшись на взгляд брата. Зеркальное отражение, способное сгладить острые края... Капли крови на снегу всё шире диаметром. Они встречаются через каждый десяток шагов. Кричащая алым цветом серединка и бледный розоватый краешек. Шаги Стервятника убыстряются. Ноги уже готовы сорваться на бег. Последний раз в своей жизни Большая Птица бежал ТОГДА к нему, по дороге в Могильник. После, поводов торопиться попросту не осталось. — А что случилось бы, если бы мышь позволила Бизону умереть? — Что же, тогда всю жизнь ей пришлось бы чувствовать вокруг себя запах тления, сын мой. Поверь, многие проходят через то же, что эта мышь. Но одни привыкают жить рядом с этим запахом, другие предпочитают страдать от жажды, забившись в собственный дом под кустами дикой вишни; третьи вечно бегут по жизни, прикрывшись спиной большого Бизона. ** Пятна на тропинке попадаются реже, но каждая из них величиной с ладонь. Кровь с гноем. Жёлто-зелёные сгустки по краям багровых клякс. Стылый взгляд таких знакомых янтарных глаз. Не хищник, и не жертва... Рыжий кот застыл в прыжке на пол пути к свободе. Когти выпущены, жёлтые радужки глаз вперились в Рекса. В них лишь неукротимая решимость и молчаливый вызов. В яме отвратительно разит тухлятиной. Сухой, надтреснутый смех Хромого наверху. Рекс успевает прикрыть лицо руками. Звук рвущейся ткани в волосах, хотя на голове нет банданы. Ожёг от когтей на затылке и ладонях. Но ещё больнее перехватывает дыхание от душащей злости вперемешку с уязвлённым самолюбием. А в следующий миг все чувства пропадают, теряясь в желтоватом свете таких родных глаз напротив. И лезвием по коже выцарапанные буквы на стене: "Смерть Хромому"... Смерть хромому... Смерть... Большая лужа крови. Гной тёмными островками. Сукровица оплавила снег по краям, утапливая пятно вглубь тропы. У Стервятника кружится голова и он цепляется замёрзшими пальцами за кору ближайшего дерева, чтобы не упасть. Обнять ствол и забыться в беззвучном рыдании. — Макс, вставай! Просыпайся же, эй! Ты меня слышишь, Тень? Сфинкс зажал фонарик в грабле и теперь пытается направить его в нужную сторону. Это не сильно помогает, потому что и хозяин фонарика, и сам Стервятник, оба успели хорошенько набраться Шакалиной настойки. Круг света пьяно мотается из стороны в сторону. Папа Птиц, приглушённо хихикая, пытается сориентироваться в темном помещении подсобки Могильника. — Где-то здесь он был... Сейчас, сейчас. Я не мог забыть, — Стервятник шарит по полкам руками, нащупывает и вытаскивает наружу продолговатую большую коробку. Сфинкс с трудом фокусирует взгляд и направляет свет фонарика, помогая Стервятнику справиться со скотчем на крышке. В коробке лежит протез Макса. Его неудачная искусственная нога. Даже этой пародии на настоящую конечность лишили Тень на том свете. – Это шутка, – мрачно сообщает Сфинкс. – Веселая шутка. Воровская шутка, можно сказать. * — Просыпайся, Макс! Что это? Опять капля крови на простыне. Давай всё-таки дойдём до Пауков... Ну пожалуйста. Прошу тебя! —Нет, — голос Тени тих, но полон решимости. Тёмные круги под глазами. Кожа на нижней губе треснула в двух местах тёмными надрезами с запёкшейся кровью. — Со мной всё в порядке. Обещай, что не сдашь меня в Могильник. Пообещай мне! — Но... Ладно, обещаю. Стервятник воет, всё крепче сжимая в объятьях ствол дерева. Боль от колена идёт вверх. Разливаясь по позвоночнику, перетекает в руки, пронизывает до кончиков пальцев. Большая Птица остервенело царапает когтями кору и вновь замирает.       Капли крови на белой простыне. Тщательно спрятанные в кучу грязного белья носовые платки. Розово-оранжевые от сукровицы и гноя. Капельки оранжевой жидкости на сиденье унитаза. Где были глаза и разум Стервятника раньше? Он задирает угол одеяла. Отворачивает штанину с бедра Тени. В первый раз за всю свою жизнь Стервятник в тот момент завидует незрячим глазам Слепого. — Обещай, что не отдашь меня им. Я не выдержу в этот раз. Не вернусь. Мне страшно, Рекс! — Я больше не могу тебе этого обещать!! Понял?! НЕ МОГУ смотреть как ты... Смотреть, как ты умираешь... Стервятник упирается лбом в растресканную кору дерева. Побелевшие искусанные губы дрожат. На тёмном стволе чернеют трещины. Самая большая по форме напоминает замочную скважину. Острые прямые линии все вместе собираются в букву R. Стервятник инстинктивно нащупывает в кармане связку ключей и отмычек. Его взгляд падает вниз, спина наклоняется, ладонь скользит ниже по штанине. У Папы Птиц одна из ног стала мёртвой, со стальным каркасом. — Я готов отдать тебе ногу, Макс! Лишь бы ты был рядом... Готов стать тобой. Умереть. Лишь бы снова обнять тебя, брат... Прошу поместить меня в стеклянный саркофаг с обивкой из серого бархата. Рядом с левой ногой положите протез брата моего, Тени. Желаю быть упокоенным в одной с ним могиле. Из одежды предпочитаю свой чёрный камзол с вышивкой, брюки того же покроя и тёмно-зелёную замшевую рубашку. На каждое моё веко положите по серебряному ключику, а в руки вложите две скрещенные отмычки. Кактусы прошу расставить рядом с саркофагом полукругом...       Стервятник изо всех сил прижимается щекой к влажной коре дерева. Его тело забыло что такое объятия. Простой человеческий жест доверия и нежности. Иногда руки сами собой вытягивались и пытались поймать и прижать к себе ускользающую тень. Ушедшую половину себя. Хоть на миг, на долю секунды зацепить кончиками пальцев его осязаемую плотность, теплоту живой кожи. Успеть шепнуть запоздалое: — Прости меня. — Нет, это ты прости...       В трещинах коры загорается серебристый свет. Лучи выстреливают наружу, извиваясь щупальцами во все стороны, и превращают ствол дерева в светящийся кокон. Тот в свою очередь изливается водопадом бурлящей ртути. Колышущееся, живое зеркало напротив. Глаза в глаза. И вот в радужке цвета мёртвой пустыни загорается искорка теплоты. Макс?!! Зрачки вытягиваются в вертикальную линию, и на Стервятника смотрит тот самый рыжий кот. В застывшем в вечности прыжке из ямы, навстречу свободе... Или смерти... Глаза напротив жмурятся и распахиваются уже другими. Радужка аметистового, редкого фиолетового цвета, явно девичьи густые, чёрные ресницы. Тёмные брови и белые, безжизненные пряди длинной чёлки. А черты лица вновь дико напоминают брата... и собственное лицо Стервятника. Он чуть склоняет голову набок и странное, живое отражение напротив повторяет его движение. Папа Птиц делает осторожный шаг назад, девушка одновременно с ним шагает навстречу и опускает руки Стервятнику на плечи. Нежное, невесомое прикосновение отзывается в Большой Птице приступами судорожных спазмов живота. У существа с фиолетовыми глазами кожа соткана из движущихся нитей голубого и красного цвета, но несмотря на свою нереальность, она осязаема и весьма тепла. Стервятник застыл. Его руки и ноги налились свинцовой тяжестью. Но в то же время падать на землю его тело явно не собирается. Остаётся лишь каменным изваянием наблюдать за происходящим. Сзади искрящегося создания сгущается тень. Мгновенье, и за левым плечом девушки стоит ещё одна, её точная копия. Лишь немного смуглее, темнее, непрозрачнее. Кожа второго существа пульсирует синими, жёлтыми и красными ниточками.       Глаза обоих девушек захлопнулись и, одновременно с движением их век, сверху вниз на мир обрушилось чёрное полотно пустоты. — Что я могу сделать, если случится что-нибудь подобное? — спросил Стервятник, пытаясь поймать ускользающий, туманный взгляд Сфинкса. — Эй! Эй! Подожди, детка! — замурлыкал Шакал, поднимая вверх указательный палец. — Это плохой вопрос. Не спрашивай о том, что ты можешь сделать, — ясно, что ты не сможешь сделать ничего. Ты должен спросить о том, что может сделать воин Дома. Жмурясь от моргающего света гирлянды, он повернулся к Стервятнику. Его голова слегка наклонилась вправо, а рот скривился. Папа Птиц посмотрел на Сфинкса в поисках намека на то, что все это является шуткой, но тот сохранял непроницаемое лицо. — Хорошо! — вздохнул Стервятник. — Что может сделать воин Дома? — Табаки хитро прищурился и зачмокал губами, как будто ища подходящие слова. Он пристально вгляделся в Стервятника, почесывая себя за ухом. — Воин ссыт в свои штаны, — с индейской торжественностью вывел Шакал. *** Совершенно неуловимо и плавно Табаки в видении превратился в Дона Хенаро. Шамана равновесия, мага, сказителя истории, Хранителя времени, Духа Дома... Как поздно пришло осознание...       А Стервятника целуют девичьи губы. Они обжигают настойчивыми прикосновениями. И непонятно, то ли от губ идёт ледяной холод, то ли опаляющий жар. Папа Птиц тает, растворяется в убаюкивающих объятьях. Его охватывает чувство безмерной отрешённости. Извечная тоска по брату переплавляется в далёкий огонёк надежды и веры в хорошее. Снег повсюду растаял. Деревья расправляют ветви, будто бы потягиваясь со сна. Шелестят на ветру, за секунды разворачивая из почек восковые клейкие листья. Слышится хлопот крыльев и птичий пересвист. Пальцы Рекса сжимают чужое плечо. Рука неумело гладит прохладную кожу. Напротив него всего лишь отражение его самого, и брата Макса, несбыточных надежд и упущенных шансов. Сейчас, в этот самый момент у него появился, быть может, последний шанс почувствовать ласку и отдать часть накопившегося в теле тепла. Почему нет?       Ноги Стервятника становятся птичьими, когти крепко врезаются в мёрзлую землю. Руки обрастают жёсткими перьями. Стервятник бросает взгляд за спину девушки. Её тень стала тоньше и прозрачней. Лицо второго существа искривилось маской боли. По мере того как длятся объятья и поцелуй, кожа девушки тускнеет, синие и желтоватые светящиеся нити гаснут. И вот она уже лежит на тропе, корчась в судорогах.       И снова тоска и отчаянье затапливают сознание. Тело, душа, реальность режутся чьим-то ржавым лезвием пополам. И снова надвое. Расколотый мир равнодушно погружается в темноту. Руки ищут живое, пальцы пытаются зацепиться и ухватить ускользающую плотность чужого тела... Но ловят лишь невесомую цепочку с медным прямоугольником подвески. Стервятник подносит его к глазам. На металле высечена руна Райдо.       На Лес опустились ночь и безмолвие. Девушки и странное дерево затерялись в бесконечной темноте и пропали. Райдо — Дорога. Путь, в конце которого ждёт воссоединение. Обретение целостности. Слияние двух начал в одно. Ключ подошёл и повернулся в замке. Механизм запущен и время уже начало свой отсчёт. Не этого ли он жаждал?

***

      Большая неповоротливая птица села на вершину высоченной разлапистой сосны. Стервятник цепко держался когтями за ветку, втянув в себя шею и сильно сгорбившись, переводил дух. Папа Птиц не умел летать долго. И управление массивными крыльями и хвостом ему давалось с трудом. Но сейчас затраченные усилия стоили того. Он возвращался с добычей. Крепко зажатая в клюве, под подбородком Большой Птицы покачивалась в воздухе цепочка с руной. Его дорога к брату. Путеводитель и амулет на удачу. Вряд ли руна останется с ним после прыжка обратно, но просто так расставаться с даром Стервятник не собирался. — Чему радуемся? — на ветку поодаль вскарабкалась непонятно откуда взявшаяся маленькая пятнистая гиена с перламутровыми крыльями-лепестками. Стервятник поспешно отвернулся и промычал что-то нечленораздельное зажатым клювом. — Что-что? Ничего не понял. Ты что-то скрываешь от меня, признавайся, друг, — псина прыгнула и, суетливо замахав крыльями, стала мотаться туда-сюда перед самым носом Стервятника. — Я же вижу, ты что-то прячешь, колись давай! Дом завещал делиться... Да я только гляну одним глазком и всё, тебе жалко что-ли? Старая курица, дай посмотреть! Ты же всё равно ничего не понимаешь в Изнаночных делах, неумёха. Опять всё испортишь и вылетишь пробкой назад. Дай сюда, говорю! Стервятник неудачно мотнул головой, уворачиваясь от назойливого Шакала, и цепочка повисла на сучке. Мгновенье, и она уже летит куда-то вниз, теряясь в бесчисленных ветках и иголках. — Ну вот, я же говорил: всё испортишь... — Табаки грустно вздохнул и огляделся по сторонам. Стервятник пропал.

***

      Слон бежит в ванную, заново мочить и отжимать под холодной водой полотенца. Ангел выворачивает колёсико громкости проигрывателя почти до упора.       Стервятник лежит, свернувшись в позу эмбриона и обоими руками сжимает свою коленку. Его губы беззвучно шевелятся. — Я люблю тебя, Макс... И это вовсе не моя нога...