Любовь, секс, хардкор. Из Дома, в котором

      Здесь пахнет тряпками из бабушкиного сундука, потерявшимися и забытыми вещами, которые никто и не вздумает искать. Облачка пылинок золотятся, попадая в столб солнечного света от чердачного окна. Скошенный потолок с выпирающими массивными балками, бревенчатые низкие стены, дощатый щелястый пол, отслужившие своё шкафы и стулья — крыша Дома похожа на старую избушку, затерянную между пластами веков и нагромождения событий. Время здесь течёт неравномерно, большей частью медленно и лениво. Как река затапливает водной гладью пойменные долины, так ожидание Химеры растекается по чердаку бесконечно долго, срастаясь с сонной вереницей минут и часов. На поверхности воды-времени лежат почти без движения воспоминания и обрывки мыслей. Но встречаются в этой реке и пороги, поражающие своей внезапностью и непредсказуемостью обрушивающихся событий. Химера никак не может приноровиться и угадать наступление нового скачка.       Носик кофеварки с шумом выдохнул кремовый гейзер пены на плед. Химера дёрнулась назад, вытаскивая вилку из розетки. И в этот раз не успела! Она вздохнула и обмакнула кофейное пятно салфеткой, скомкала мокрую бумагу в шарик и с силой бросила его в угол к остальному мусору. Македонского до сих пор нет...       Она налила себе кофе в пластиковый стаканчик и закурила. Чёрные ботинки-берцы припорошены слоями пепла. К облакам пыли присоединились клубы дыма, достигнув потолка, они запутались в паутине, рваной марлей натянутой между балками.       Солнце спряталось за тучи, погасив один за другим косые столбики света. Вместе с полумраком на чердак опустилось что-то невидимое и давящее, выжимающее из лёгких воздух. Это нечто было объёмней смеси паутины, дыма, пыли и пепла. И живее...       Химере нестерпимо захотелось двигаться, найти себе дело, занять голову мыслями, лишь бы не сидеть неподвижно. Пошарив рукой в сумке, она достала маленькое зеркальце-пудреницу, открыть крышку получилось не сразу — руки дрожали. Она встала и принялась расхаживать вперед-назад, разглядывая своё лицо. Химера умела успокаиваться, смотрясь в зеркало. Обрамлённые изумрудными стрелками, её глаза всегда излучали уверенность и даже бесстрашие. Цепкие зрачки нырнули в своё отражение... Свинцово-серая радужка по краям погрузилась в болотистую муть. Зелёные тени на веках и волосы того же оттенка добавили образу дикости.       Лес смотрит на Химеру изнутри. Скопище корявых сучков, вязкая трясина, ольшаник, запах гниющего дерева, тины и таволги. Рука так и тянется убрать ветви и проложить путь. Стремительность и плавность движений, отсутствие страха, терзаний, власть над событиями, сливающееся с окружающим фоном гибкое тело — всё это Там, не здесь. Но важно не забыть То ощущение. Подбородок с силой вжимается в край гипсового ворота, Химера захлопывает крышку зеркальца и с ненавистью оглядывает чердачное пространство. Начинает шептать-шипеть, выплёвывая ядовитые слова: "Я тебе его не отдам. Он мой, слышишь? Сучий ублюдок, уходи! Не смей приближаться к нему! Ты сам виноват, сам, сам, сам! Не он к тебе лез, а ты. Только твоя игра от начала и до конца!! Тварь! Твои расчёты оказались вонючим говном, проиграл и смирись. Мерзкая гадина! Гнилая падаль! Хотел чужими руками совершить преступление и до сих пор успокоиться не можешь? Ты, ТЫ собственными лапами выдавил из него свою смерть, это проклятие. Не понял, не врубился, тупица?! Получил обратку по полной: хотел вышвырнуть неугодных, а вымыли тебя. Гори в аду, подонок, там тебе самое место. Самовлюблённая дохлятина... Ты его не получишь, выкуси, сука! Летом мы с Маком уйдём, а ты останешься. И будешь сидеть тут на цепи, пока твоя тупая призрачная башка не осознает, что ты сам себя наказал и привязал. Ты не к Македонскому прицепился, а к Дому! Только это у тебя и есть: желание силы и власти. Нравится подавлять, глумиться, ломать, использовать людей как инструмент, да? Инструмент подкачал, граната взорвалась в руках... Пардоньте. Снова облом. Хвост себе отгрызи, шавка!"       Оскорбления заполняют весь чердак, каждый закуток и угол. Химера знает, что невидимого призрака не переубедить и не переделать. Ещё задолго до той страшной истории она поняла: Серого словами не остановишь и запугать его невозможно. Но Мак всегда остро чувствует её стремление огородить его от неотступного спутника. После такой "санитарной уборки помещения" Македонский явно меньше грызёт сам себя, даже если в разговоре они не касаются этой болезненной темы.       Темы... ТЕМЫ, в результате которой один человек умер, а виновник его смерти почти потерял самого себя... Может ли человек жить без желаний? Без предпочтений в еде, отдыхе, без радостей. Отрицая для себя развлечения, не запоминая прочитанное, не выделяя любимых фильмов и книг... Можно ли назвать это жизнью? Когда душа от бесконечного самобичевания и чувства вины истончилась настолько, что прилипла тонкой плёнкой к внутренней оболочке тела. Снаружи — шкурка, почти робот, услужливый, предупредительный, незаметный. А внутри — пустота.       Они сидят с ним спина к спине. Химера чувствует затылком влажное тепло не просохших после душа волос Македонского. Прислушивается к его тихому, поверхностному дыханию. Он отказывает себе в праве дышать полной грудью. — Это моя вина. — Нет, не твоя! Если бы ты сделал то, что он из тебя хотел вытрясти — была бы твоя. — Этого я не мог совершить... Это хуже убийства. Хуже смерти. Но... Я должен был умереть сам. Я, а не он. Так было бы лучше всем. Химера вспыхивает и начинает дрожать от боли и ярости. Она не остановит Мака, не скажет, что лучше было бы вовсе не всем. Что она уже не может представить свою жизнь без чердачных разговоров, без тихого и почти бесцветного голоса Македонского, без надежды растрясти его, вернуть его душу на место. Не скажет, как он ей дорог. Химера думает о людях, кто довёл его до такого безликого состояния. Людях, которым наплевать на всё на свете кроме своей личной выгоды. Она мечется между ненавистью к ним и болезненной нежностью к Македонскому. И её трясёт мелкой дрожью. — Я сам должен был умереть, и даже этого не смог сделать. — Хватит!! Не говори так. Это... Неправильно.       Химера с силой зажмуривается. Перед глазами мальчишеский корпус и на крыше — силуэт парня. Македонский стоит у самого края, он раскачивается вперёд-назад, не сильно, издалека еле заметно, но от этого душе не менее жутко и тягостно. Словно два ветра, два потока воздуха толкают его поочерёдно то в спину, то в живот. Будто духи забавляются, играя человечком-марионеткой. Новый толчок, Мак соскальзывает, Химера летит вместе с ним.       Вниз, пятой точкой чиркануть по ржавому с зеленцой свесу крыши и распрощаться со всем на века вечные. Небо, помахав на прощанье жалким клочком облака, делает резкий скачок в сторону, а руки, совершенно без ведома хозяина уже цепляются за водосточную трубу. Ногти вгрызаются в кусок жести, ломаются до мяса, но сейчас это такие мелочи... Химера нервно сглатывает, тихонько скулит и при этом обнимает трубу так страстно и исступлённо, как не обнимала до того ни одного парня. Слышится отвратительный скрежет, один из железных штырей отрывается и ухает вниз. Химера вскрикивает, труба начинает медленно крениться в сторону. Она вспоминает причину своего самоубийства, и вот в этой позиции в обнимку с неумолимо отклоняющейся от дома железной трубой, именно сейчас, этот повод вдруг становится немыслимо глупым. Химера успевает поклясться, что больше никогда не будет зависеть от чужого мнения, второй штырь вырывается из стены, и она падает вместе с водосточной трубой вниз. Потом, когда она очнётся в больнице, Химере скажут, что ей повезло: труба зацепилась за козырёк подъезда, это замедлило и смягчило падение. Кричала ли она, когда падала? Она не помнит точно, но если и кричала, то не так отвратительно непристойно, как слышится сейчас. И это вовсе не её голос...       Химера открывает глаза, Македонского рядом нет, но она не одна. В противоположном углу, уютно устроившись между балками, Викинг со Спирохетой жадно лапают друг друга и вот-вот начнут трахаться. Как она могла проглядеть их появление? Впрочем, и парочка скорее всего её не заметила. Спира страстно стонет и повизгивает, Крыс суетливо стягивает с неё колготки, задрав юбку повыше. Какое-то время Химера смотрит на происходящее, беззвучно открывая и закрывая рот, а парочка развлекается на всю катушку. Голос прорезывается в тот момент, когда оба горе-любовника целиком погружены в процесс натягивания презерватива: — А ничего, что я тут сижу, а? Я порнуху не заказывала. Спирохета реагирует первой. Оглянувшись и наконец разглядев Химеру, она, даже не потрудившись поправить юбку, корчит мину крайней степени презрения: — Пусик, тут эта... Психованная с водорослями вместо волос. Слышь, ты, хромоножка облезлая, давай вали отсюда, не видишь, люди делом заняты. Химера криво усмехается. — Валите сами, дебилы озабоченные. Лично я с места не сдвинусь. Собирайте свои манатки и чешите! Викинг явно озадачен, поглядывая на девушек, он судорожно натягивает трусы и джинсы, так и оставшись в презервативе. Спира позиции сдавать не хочет, тряхнув крашеной белобрысой чёлкой и уперев руки в боки, она приближается к Химере. — Ну и что ты сделаешь? Позовёшь подружек или свечку держать будешь? — Нет, всё гораздо проще, потаскушка, — Химера вытаскивает из сумки перцовый баллончик и направляет его в сторону Спирохеты. — Ты же знаешь, мне эта дрянь по фигу, а вот ваша ебля дополнится новыми ощущениями и красочными оттенками. Проверим? Спирохета с визгом кидается к сидящей Химере, но ее голова тут же резко и неестественно дёргается назад, кто-то сзади рвёт и тянет на себя волосы Спиры. Лиса и Буча, девчонки из соседней комнаты, набросились сверху на поскользнувшуюся полуголую девицу и метелят ее как разъярённые росомахи. Спира отмахивается и брыкается, но явно проигрывает. Полненькая Буча бьёт молча, с серьезным каменным лицом. Востроносая Лиса верещит, сощурив в злобе и без того узенькие глазки: — Шлюха, падла, получи! Это мой парень, поняла?! Викинг поспешил ретироваться, Химера с отвращением смотрит, как Буча держит за руки вырывающуюся Спирохету, а коротышка Лиса методично бьёт мыском кроссовки в живот жертву на три головы выше ее самой. Химера нажимает на распылитель баллончика, облако газа закрывает дерущихся пеленой и... Совсем скоро Химера вновь одна, сидит, запутавшись в паутине ожидания и вялой полудрёме. Нежданные гости не удостаиваются многослойных эпитетов в свой адрес, кроме одного ёмкого слова: — Идиоты!       Пары перцовки выветрятся до прихода Мака, а её организм на такие глупости не реагирует. Иногда поломки тела оказываются очень полезными.       Кривой Дом для сломанных детей. Чаще всего случается так: чем сильнее ущербность, тем охотней Дом пускает в свои самые заветные тайники. Видимо, их с Маком поломки оказались достаточно обширными, чтобы Дом решил взять их под своё крыло, позволил посмотреть на себя с другого, более выгодного, а главное, реального ракурса. Если бы не прыжок Туда... Один единственный день, который она провела с Македонским, вот только с совершенно другим Македонским. Если бы не тот день, она бы так не рвалась возвращать его душу обратно.       Они шли с ним по просеке, солнце пробивалось сквозь сосновые иглы и плясало по его коже, разжигая веснушки искорками. Македонский улыбался, кивком головы откидывал чёлку в сторону и смотрел так ясно и беззаботно, что хотелось смеяться. Химера знала — она и сама изменилась, но в тот момент собственная внешность её не заботила. Они долго брели молча, улыбаясь и придурковато хихикая, совершенно не задумываясь о направлении. Просека заросла вереском и черникой. Солнце спряталось в нижних ярусах ветвей, но им вдвоём не стало темнее. Химера задала какой-то пустячный вопрос, Мак ответил, а потом вдруг начал рассказ о том, о чём она и не спрашивала. Он говорил и говорил, торопливо, будто боялся, что его остановят. Химера удивлённо вглядывалась в обновлённого Македонского, ловила каждую непривычную чёрточку в мимике, запоминала его плавные жесты, твёрдый шаг и размеренность движений, слушала его голос, гармонично вплетающийся в многоголосье лесных птиц, наблюдала облако порхающих серебристых мотыльков над его головой. А Македонский рассказывал о стране, где люди живут в согласии с природой, где каждый ценен своей неповторимой душой. Подробно расписывал архитектуру, уклад жизни, местные виды искусства, будто всю жизнь прожил там. А Химере было так легко и свободно на душе, как никогда раньше.       Он мог бы быть, Македонский мог бы стать таким и в Доме, если бы не... Мысли скакали от Волка к проклятому деду-проповеднику, от него почему-то к собственным предкам, затем переносились снова в Дом, на чердак, в то самое время, когда она сидела тут безвылазно, ждала страшного, боялась. Затем появился Сфинкс. При нём зрачки Македонского всегда расширяются. Он боится его оценки, нервничает и при этом уверяет, что Сфинкс — добрый и справедливый. Химера долго не могла понять, как страх может соседствовать с уважением, не верила в возможность сосуществования рядом этих двух чувств до того самого момента на чердаке. В доброту Сфинкса она не верит до сих пор. А ещё Химера знает — он ничего не забывает.       Этот взгляд — зеленая пиявка высосал дыру в её глазах. Тот порог реки-времени, оглушительная скорость смены эмоций были намного мощней нынешнего. Мысль о том, что Сфинкс помнит о поступке Македонского, не даёт Химере покоя. Она вновь шагает вперёд-назад по чердаку. Рядом с люком Химера замирает и прислушивается. Лиса и Буча тоже не забыли о ней и, судя по возбуждённому шёпоту, жаждут отмщения. Они стоят под лестницей и караулят выход. Химера представляет, как Македонский поднимается, как девушки начинают цепляться к нему, и её окатывает волной бешеной ярости. Подхватив клейкий обрывок рубероида, она подкрадывается к люку. Достаёт зажигалку, подносит к чёрному уголку, тот, разгораясь, начинает чадить, на пол смоляными каплями падает раскалённый битум. Химера склоняется к люку и тихонько, даже очень нежно, свистит. Буча и Лиса одновременно поднимают головы. Рубероид летит вниз чёрным драконом с огненными крыльями. Дикий визг, отчаянные прыжки, запах палёных волос и много-много чада. Дальше смотреть совсем не хочется, но надо убедиться, что проход свободен. Химера с презрением наблюдает, как девушки убегают, жалобно поскуливая, затем она возвращается к своему пледу.       Химера умеет ждать. Терпеливо ждать своего Красного дракона. Теперь всё будет хорошо. Все прыжки вниз уже сделаны. Впереди лишь полёт вверх.       Химера сидит напротив Мака на покрывале. Тёмно-красный плед в зелёную клетку. Вокруг них полосы вспученной и изогнутой временем древесины. Они плывут на шахматном плоту по волнам выцветшего моря. Ветер ерошит их волосы и закручивает судно по часовой стрелке. Химера протягивает Македонскому стаканчик кофе, Мак забирает его, и на миг их пальцы соприкасаются.       Электрический разряд разносится молнией по нервным окончаниям. Очень горячо. Стрелой добегает до глаз, а оттуда к сердцу, в самую глубину. ...Морда дракона глянцевая, пальцы скользят по чешуйкам цвета гранатовых зёрен. Раздвоенный язык щекочет ладонь. ...Химера стоит под проливным дождём в своём любимом красном платье, смотрит в окно Четвёртой. Ночь. Прохладные струи воды смывают с её лица слёзы. Квадратик тускло-оранжевого света и багровое пятно в кустах орешника. ...Коридоры выплёвывают её к Клеткам. У дверей толпятся Ящики. Волк остро улыбается и подмигивает Химере. В его глазах корчатся языки пламени, а рука Мака берёт стаканчик кофе. ...Она на крыльце. Хлопок и звон бьющегося стекла. Сноп огня и неясный силуэт зигзагом вниз и по косой вверх. Химера бежит что есть мочи, но тяжёлые ноги тянут кандалами вниз. ...Это не страшно — войти в огонь. Так просто сделать шаг. Один единственный шаг. К нему. Стена жара расступается, а за ней... Внутри его души... Комната Четвёртой в безвоздушном пространстве. Трубка Горбача крутится колёсиком. Скомканные пустые пачки сигарет проплывают косяком, в другую сторону летит огрызок и очки Лорда с клубничкой на стекле. Пакетик ударяется о стену, из него салютом выстреливают грецкие орехи. Книга Чёрного проплывает мимо медлительной медузой, остроносый сапог перегоняет её и летит выше. Мишка Рыжей кувыркается вокруг своей оси и быстро удаляется. Бандана с растительным орнаментом, колокольчик вслед за ней. Слюнявчик со следами горохового супа прилипает к дрейфующему матрасу Слепого. На общей кровати сидит Табаки, вещи кружатся вокруг фигурки сгорбленного старичка. Шакал скорбно сдвигает брови и шепчет: "Где ты, Мак? Где ты?". ...Лапы уверенно держат за талию, Химера расслабляется в объятьях дракона и расставляет руки в сторону. Толчок, шум крыльев и ослепительная синь неба со всех сторон. Полы платья трепещут на ветру. Химера восторженно кричит, и они взлетают выше. Ещё выше — к переплетению золотистых струн.