Слепой/Крыса
13 октября 2023 г., 07:40
В соавторстве с Amat-A
ПОМОЛВКА
— Ты меня звал. Зачем? — Крыса закуривает, опираясь плечом об дверной косяк. Вшивая поводит носом и шевелит усами, рассматривает в упор молчаливого собеседника. Хозяйка — не смотрит. Курит в пол. Переступает ботинками, оставляя на кафеле грязный след. В прачечной жарко и влажно. К одной работающей стиральной машине присоединяются ещё две, спящие до сих пор, гул крутящихся барабанов нарастает. — Ты помнишь выпуск Старших? — голос у Слепого тихий и какой-то охрипший. Крыса переворачивает бирку и ловит в нее его отражение. Вопрос застал ее врасплох. Она всматривается в Хозяина Дома, сидящего на полу у ее ног, пытаясь угадать, какие мысли крутятся в этой давно не чесаной голове. Лицо Слепого безмятежно-спокойно. Бирка выхватывает руку, покоящуюся на полу ладонью вверх. Его пальцы внезапно вздрагивают, будто заметили взгляд зеркала. Подушечки трутся друг об дружку, словно лапки огромной саранчи поймали нечто маленькое и перебирают между собой. Крыса переворачивает бирку, делает глубокую затяжку и стряхивает пепел с сигареты легким щелчком, слушая молчание Слепого. — Они пытались уйти, но у них не получилось, — наконец продолжает он. — Я знаю, в чем была их ошибка... думаю, что знаю. Уверен. В крайней бирке медленным слизняком вверх ползёт капля конденсата. Кафель стен весь в слюдяных дорожках. — В чём же? — Крыса тушит окурок и садится на пол напротив Слепого. Лопатки ощущают прохладу стены даже через жилетку. — Они потеряли путь и друг друга, а у того, кто их вёл, не хватило сил направить и перетащить каждого по очереди или всех вместе, — Слепой подтягивает острые колени к подбородку и укладывает на них голову. — Но если бы их вел тот, кто смог бы объединить их в цепь... при переходе каждый из них стал бы опорой для предыдущего. Нужно только не дать им потеряться, свернуть с пути. Он вдруг рывком вскидывается и хватает девушку за штанину. — Ты умеешь звать, ты знаешь пути. Мне нужен проводник. Для всех, — его шепот против обыкновения сбивчивый, лихорадочный, а пальцы впиваются в ногу цепко и возбужденно. — Ты проложишь путь, а я стану овчаркой, собирающей стадо. Мы сможем сделать то, что не удалось Старшим. Электрический разряд проходит по вибриссам Вшивой. Она в ярости, а Крыса бьет железным носком ботинка руку Слепого, вцепившуюся в нее мертвой хваткой. Вместо удара о мягкую плоть слышится звон разбитого стекла. Вшивая делает прыжок во всех бирках одновременно, желтые резцы зубов щелкают как кусачки, но в одном из отражений Вшивая всё же опаздывает — рука Слепого вне досягаемости. Барабаны стиральных машин наматывают плёнку реальности на невидимую ось. Мир тут же сминается, заглушая на время нахлынувшие эмоции. В сотнях осколков мечутся крошечные Вшивые, прачечной больше нет, а Слепой, видимо, решил на практике доказать свою теорию сцепки — снова держит, но уже не штанину, а подол дебильного, жутко неудобного, но (спасибо хоть за это) длинного и черного платья, в котором Крыса оказалась сейчас. Она — "знающая пути" — еще раз отпихивает его руку (на этот раз коленом), а потом тянется к бирке-глазу на груди, чтобы осмотреться, куда их занесло. Глаз распахивается, моргает от соприкосновения с пальцем. — Из Летуна в путепровод. Иду на повышение, начальник? Это место ей знакомо. Полумрак, музыка, низкие навесные светильники в виде плетеных шаров. Это явно не тошниловка у заправки (уже хорошо), а кафе на Набережной — с вечно задёрнутыми шторами на окнах, запахом выпечки и молотого кофе, тактично-отстраненными официантами и столиками, спрятанными в уединенных нишах, завешенных ракушечными нитями-шторами. Она была тут однажды по делу. Делу давнему и почти забытому. Почему Слепой прыгнул именно сюда? Будто нельзя было договориться там, в Доме. Или Крыса сама, своим яростным пинком, сбила его и отфутболила вовсе не туда, куда он хотел? Впрочем, он не выглядит озадаченным, даже не взглянув на нее, Слепой направляется к ближайшей нише, задевая шуршащую скорлупками ракушек штору, и садится в кресло, распахнув полы черного сюртука. На этой стороне он выглядит всегда опрятнее и чище, но беспристрастность в лице и расслабленно-перетекающая пластика движений не меняются. Крыса следует за Слепым, садится в кресло напротив, привычно хлопает себя по бедру в поисках пачки сигарет в кармане, не находит ничего в складках подола платья и чертыхается. — Вот дерьмо! Закурить есть? Слепой роется в карманах сюртука, достает и протягивает Крысе сигареты и зажигалку. Пачка осталась прежней, а зажигалка изменилась и из пластиковой сделалась латунной, с надписями на незнакомом языке и гравированными узорами. Пальцы Слепого на миг задерживаются на ее поверхности, чтобы запомнить все детали. Крыса выхватывает зажигалку так, чтобы не коснуться руки Слепого, с жадностью затягивается, откинувшись к спинке кресла. Глаза-зеркала на груди моргают по очереди, лупятся на вожака вертикальными зрачками. — Остальные, выходит, послали тебя на хер, раз ты дошел до меня. Даже Сфинкс? Штора вновь шуршит, впуская внутрь официанта. Он не задержался надолго, лишь мельком взглянув на посетителей, положил на стол книжечку-меню и вынырнул обратно. Слепой пропускает мимо себя подколку, как умеет делать только он. — Я ему ничего не предлагал, — смотрит он не в глаза, а в зеркальные бирки. — После Самой Длинной я понял, что мне нужна ты. Мы сможем увести всех, кто этого захочет. Всех, кому нет места в Наружности, включая Неразумных. Крысе очень хочется спросить — а зачем это надо лично ей. Но она молчит, вспомнив вдруг пытливые глаза-угольки Рыжей, иглы взгляда Кошатницы, мелодичный смех Неразумной Рыльце... Их всех, одну за другой. Не сказать, чтоб её сильно волновала дальнейшая судьба девушек, каждого домовца, жизнь которого, получается, зависит от её решения, но... Все они крепко сшиты одной нитью паутины Дома. Крыса хорошо помнит, из которого мира сбежала сюда. Она не больше Рыжего стремится вернуться к своей оставленной миссии. Может быть, это и её шанс? Провести их всех в обратную сторону. Не навстречу смерти. Наоборот... Дымок от сигареты клубится вокруг Слепого, стелясь туманом между его цепким взглядом и её глазами. Они все, главные и боковые, недоверчиво щурятся. — Ты уверен? Всё рассчитал? Неразумные — существа резвые. Лес тянет их, каждого в свою нору. Связь разорвется... — Не разорвется, если их будет направлять опытный проводник. Я слышал, как ты играла в ту ночь, и Толстый пополз на твой зов. Я слышал песню Саары. Они пойдут за этой музыкой, — Слепой говорит спокойно, уверенно и чуть ли не скучно, как о свершившимся и давно известном. — Каждый будет держаться за другого, а ты откроешь им путь. — Хорошо, шеф, давай попробуем провернуть эту хрень. Только за меня не надо держаться и хвататься, ладно? Она стряхивает пепел в пепельницу. Керамическая рогатая зверюшка весело раззявила пасть, будто радуется скормленным ей окуркам. Крыса устраивается в кресле удобнее, одну ногу подбирает под себя, другую закидывает на стол, любуясь блеском мыска ботинка. Вот за что ещё она любит свою обувь — ботинки прыгают вместе с ней в неизменном виде. В отличии от остальной шкуры. Подол платья раздражает своим шуршанием и объёмом, хочется затолкать его под себя. Один из маленьких боковых глазков цепляется за книжку-меню на столе. Крыса щелчком отправляет её по столешнице в сторону Слепого. — Угостишь леди? Раз уж мы тут да такие нарядные-красивые оба. — Да. Бери что хочешь, — с легким недоумением произносит Слепой. Подумав, тянет меню к себе, по привычке проводит пальцами по вытесненным на обложке буквам, открывает. — Ты ждешь, что я выберу за тебя? Я не знаю, что тебе нравится. Читать глазами неудобно, особенно вот такие незнакомые названия. Стоит перевести взгляд на другую строку, как слова меняются, наползают друг на друга или вовсе исчезают. Это место стоит на перекрестке миров, потому тут всё текучее и переменчивое, и нужно за что-то ухватиться, чтобы не уплыть по течению в какое-нибудь сопредельное измерение. Единственная константа здесь и сейчас — его собеседница, поэтому Слепой выбирает удобную точку опоры — ботинок Крысы — и цепляется за него вниманием. Теперь они оба смотрят на головастый черный нос обуви. Он с ехидством блестит металлической вставкой, дёргается вверх и вниз. Если бы ботинок мог говорить, его голос походил бы на голос Крысы — резко-отрывистый, но с бархатистой глубиной. — Закажи мяса. Любого. И бухла. Что там пьют с мясом? Она тянется к шторке, ладонь ныряет сквозь ракушечные колышущиеся нити, пальцы щелкают, подзывая официанта. Слепой снова бросает взгляд в меню, заказывает нечто похожее на шашлык и какого-то местного вина, которое расхваливал официант. Тот кивает и уходит, оставив их вновь наедине. Снова повисает тишина, которую разбивает перестук капель по металлическому козырьку. Окно снаружи завешано бахромой водяных струй. Где-то гремит гром, и кафе заполняет мягкое серое сияние. Потолок тем временем меняет свой вид и из деревянного, темного, превращается в белый, с разводами сырости. Как будто дождь размывает слой Изнанки и через нее начинает проступать Дом. Официант возвращается практически мгновенно и выставляет на стол большие тарелки с кусками мяса и овощами. Бокалы каким-то чудом оказываются уже на столе, когда в них льется янтарно-золотистое вино. Крысу не волнуют изменения убранства, она закуривает следующую сигарету и убирает ногу со стола лишь после того, как официант удаляется за штору. Забавно было наблюдать, как парень дергался вслед за каждым движением мыска ее ботинка. Мясо — явно свинина, сочное и ароматное, соус в белоснежной пиале похож на перемолотые мозги, чем вызывает резкое обострение аппетита, чувство, которое беспокоит её лишь по эту сторону границы миров. Крыса не церемонится и начинает есть. Мысли о выпуске и ее будущей работе в качестве проводника кристаллизуются и обретают по мере заполнения желудка ясность и структурированность. Дождь за окном затихает. Стены начинают неспешно светлеть вслед за потолком. Крыса тушит окурок и берется за бокал. — Мне понадобится музыкальное сопровождение. — Хорошо, — кивает Слепой. — Я помню ту твою песню. Он начинает напевать ее себе под нос с очень сосредоточенным видом, будто боится, что упустил что-то важное. Пространство снова смещается, каждый предмет на столе незаметно и беззвучно перемещается на сантиметр-два, а потом на них обрушивается совсем другая реальность: комната, наполненная народом, похожим на выросших домовцев; стены, увешанные открытками, исписанные и разрисованные; за окном — потоки воды, стекающие с козырька. Лучи солнца растянуты в табачном дыму белыми лентами. Это не Кофейник, но мог бы им быть, если бы находился где-то в Наружности. — Смотрите, радуга! — восторженно кричит одна из девушек и выбегает на крыльцо, начинает танцевать. Хмурый парень в пене для бритья сдвигается в сторону и продолжает елозить бритвой по подбородку, держа в руке автомобильное зеркало. Тарелка теперь с синими и зелёными треугольниками, красивая, но побитая жизнью. А мясо по-прежнему вкусное, тает во рту и наполняет желудок приятной теплотой. — Но не всем нужен Лес, — вдруг печально замечает Слепой. — Нам придется пройти через несколько миров и оставить в каждом из них какое-то количество ушедших. Сможешь? — Ерунда вопрос. Пустим маршрутное такси? — Крыса усмехается или скорее даже болезненно кривится, разглядывая с помощью бирок окружающих и изменившуюся обстановку. Её глаза успели принять привычную в Доме и Наружности форму, а надоедливое платье сменилось кожаными брюками, жилеткой и курткой. Сейчас проводником сработал сам Слепой, притянув песней их двоих в новый мир. Вряд ли у него это получилось осознанно, но у подсознания не потребуешь объяснений. В одной из бирок заманчиво бьется жилка на бледном запястье Слепого, Крыса вгрызается в новый кусок мяса, переворачивает зеркало тыльной стороной, чтобы не поддаться искушению и не увести собеседника дальше и глубже по тропкам граней миров. Туда, куда тянет ее сейчас собственное тёмное подсознание. За соседним столиком сидит девочка лет пяти с непослушными светлыми кудряшками. Она, хихикая, сосредоточенно вылавливает ягоды из бокала, засовывая в него целую ладошку и помогая себе высунутым языком. Совсем как их любопытная непоседа — Рыльце. Вот уж кому место в Лесу предназначено исключительно в качестве жертвы. — Переведём сначала всех в одно место, а дальше посмотрим. Что ты собираешься предпринять с Неразумными? — Они такие разные... Но если мы уведем всех в одно место, оно должно принять их всех. Не всем Неразумным есть место в Лесу, — он беспокойно перебирает салфетку, скручивает ее в трубочку и расправляет. Не глядя рисует на ней вилкой какие-то знаки. — И не для всех разумных. Особенно чаща и берег озера. Туда всех нельзя. И тяжело будет. Проще всего сначала перевести их к заправке. Половина из них изменится и потеряет память — такая толпа беспомощных щенят... Будут тыкаться наугад. Вот почему нужно несколько проводников. — У тебя же есть там своя хата, почему не туда сразу? А в забегаловке мы сразу привлечем к себе внимание, — Крыса вертит бокал по столу, осматривая со всех сторон, словно хочет убедиться, что на нём нет следов от чужих пальцев или губ. — Откуда ты знаешь про мой дом? — в этом вопросе поровну любопытства и настороженности: одинокий домик на самой опушке до сих пор был его тайным убежищем, не таким неприступным, как яма под корнями огромной сосны около истока лесной речки, но всё же секретным. Чем станет его уединенное жилище после того, как его заполонят десятки перешедших? Но этот вариант был лучшим из имеющихся, поэтому Слепой пытается задушить протестующий голос эгоизма и продолжает: — Это хорошее место. Крыса снова едва уловимо кривит губы так, как усмехается девушка, настоящую улыбку которой никто никогда не видел. Бокал, крепко сжатый ее пальцами, салютует Слепому. — За наше дело. — За наше дело, — эхом отзывается Слепой и звонко стучит бокалом в ее бокал. Звук долго мечется в стеклянной ловушке, постепенно затихая. Словно подхватив его, где-то в дальнем углу начинает наигрывать мелодия. Старый патефон сипит и шипит, спотыкается на сколах пластинки, но это не умаляет очарования старинного мотива. Пальцы Слепого начинают двигаться в такт. — Нам нужно многое подготовить. Пальцы отбивают по столешнице сильные и слабые доли в мелодии, они не собьются, так же, как мысли о других домовцах неизменно побеждают их собственные желания и интересы. Даже здесь, в этом месте. Но если бы было иначе, дал бы им Дом зайти так далеко? Позволил бы использовать сверхвозможности в полную силу? Дом никогда не оставляет их, напоминает шорохами половиц, шепотом помех в музыке, даже вкусом пыли в вине. Так же, как Лес не дает о себе забыть, пока они находятся в Доме. Именно эти воспоминания придают силы и служат осью опоры. На этих натянутых струнах можно танцевать, но пока танцуют лишь пальцы Слепого. Тонкие, бесконечные, неимоверно цепкие. Крыса помнит, с какой силой они оплели ее руку однажды. Это случилось промозглой осенью в подвале Дома, когда она высвобождала его ступню из плена водосточных труб. Вшивая в тот раз смолчала, даже не пошевелилась, как ни странно. Может быть, потому, что ему тогда действительно требовалась помощь, или, быть может, ей понравилось, как доверчиво и беззащитно он позвал тогда Крысу. Так или иначе, грань — острее лезвия Паучьего скальпеля — грань между её самостью и прикосновением чужой плоти была пройдена, и... Ничего не случилось. Слепой был первым человеком, чьё касание ладоней не вызвало цунами яда. Первым после того, чьи кости гниют под голым земляным холмиком, на котором не растет даже трава. Уж она-то об этом заботится, регулярно поливая его кислотой. Кости, отравленные ядом в мёртвой земле. На такой не должно расти ничего живого, ее лишь утрамбовывать пятками, втаптывая глубже и глубже, чтобы не осталось и запаха, кружиться и щелкать зубами. Лицо Слепого совсем рядом. От него пахнет болотной таволгой и псиной. Снова луна на исходе, и ему требуется её помощь. Шум дождя, барабанящего в стекло, трескотня патефона, ветер, сгибающий верхушки вековых елей, или гул турбин стиральных машин? Не всё ли равно. Два неумолимых хищника танцуют на костях прошлого, верша будущее многих и многих. Когти утопают в мягкой глине. На чешуе зеркального василиска — лунные отблески. Шестилапый раззявил пасть. Он толком не станцует даже собачьего вальса, подпрыгивает, приглашая поиграть в догонялки. Но этот танец ведёт Крыса. У мелодии сложный рисунок. Сильные доли — шипы тёрна, слабые и тягучие — липкая патока паутины. В этой зазывной песне паузы — цветки и аромат левкоя — исключительно для Слепого. Небо прикрыло желтый глаз луны веком облака. Успеть потереться кожистым гребнем-загривком об кору, собрать стволы деревьев в круг. Центр событий — быстрая капля ртути, чешуйки зеркал улавливают лишь туман лунных слез, сквозь облако проступает тусклое бельмо света. Сколько лап оптимально для погони и бегства, четыре или шесть? Песня зеркального василиска перебирает складку за складкой нутра Слепого. Ему искренне обещают больше, чем он может себе пожелать. Всё, что хочет, и ещё чуточку... Если... ДОГОНЮ? Мир взрывает цунами ароматов трав — полынь, пурпурный игломёт, букашник, медовое ушко, страстолист. Пойменный луг окаймлен темной дугой леса. Из его сердца медленно стелется-крадется к реке белесое покрывало тумана. На кончике извивающегося хвоста зеркального василиска выступает остриё чёрного жала. Василиск ловит раздвоенным языком теплоту и густой дух стоящего напротив шерстяного тела, выгибается, заныривая под одеяло тумана, но тут же делает выпад влево. Хвост словно хлыст хлещет Слепого по спине, жало легко прокалывает толстую шкуру. Теперь он на невидимом крючке и просто обречён на очарование. Боль разливается по телу оборотня пением цикад, закипает остротой перца. Василиск продолжает танец и песню, переплетая запахи луговых трав с дурманящим зовом левкоя. Чем богаче и причудливее плетение звуковых и обонятельных волн, тем крепче ловчая сеть. Зудящий стрёкот мелодии достигает окончания каждой шерстинки, песня выкручивает, заворачивает ввысь, удлиняя лапы Слепого. Они пружинят в прыжке, догоняя и настигая Крысу. Оборотень летит над ней, едва-едва касается мехом зеркальной чешуи на хребте василиска. Искры маленьких отражений луны рассыпаются по небу звездами. Василиск отступает, делает прыжок в сторону и пропадает в густом тумане, наполненном запахами трав. Черный поджарый волк останавливается на вершине холма, принюхивается и протяжно воет на огромную, разбухшую луну. Этот звук эхом катится по склону и тонет в туманной вате. Он снова вскидывает морду к небу и воет призывно и вопросительно. Густая пелена в низине гасит звуки и прячет след добычи. Ускользнувшей?.. Волк ныряет в клубящуюся дымку и бежит, улавливая среди влажного аромата цветов тонкую нитку запаха. Он — охотник, и никакая добыча от него не скроется. В перламутровой дымке мелькает белая тень. Оборотень оказывается рядом и успевает мазнуть клыками по бледной чешуе, но добыча вновь выскальзывает из лап, скрывается в тумане. Охотник мечется среди покрытых паутиной редких кустов, прислушивается, наклоняется к самой земле и втягивает влажный запах, но ниточка следа рвется и распадается на части. Туман обволакивает его, заглушая шорохи, но вдруг до уха оборотня доносится тихая мелодия. Она раздается будто бы со всех сторон, но оборотень замечает, что в одном месте туман выглядит плотнее. Прыгает — и приминает к земле куст таволги, а в этот момент сам оказывается придавленным весом холодного тела. Оборотень разворачивается и сжимает зубы... ...На веранде, мокрой от росы, жадно и хищно целуются двое. Их движения похожи на борьбу, их лица похожи на лица спящих. Бледный глаз луны подсматривает за ними сквозь прореху в крыше. Вертятся с тихим жужжанием барабаны стиральных машин в прачечной Дома. Скачет, запинается игла в патефоне, повторяя и повторяя маняще-сладкий кусочек мелодии. Зеркальный василиск цепко держит оборотня когтями, зубами и жалом, становясь живой клеткой. Они клубком катятся-кружатся по ватно-туманному склону к берегу реки. Ветер на веранде дразнит стылым языком голые плечи Слепого, слизывая капельки крови с глубоких царапин. Болото — речная старица — зажигает один за другим блуждающие огни над кочками осоки. Саара вонзает клыки, прокалывая сонную артерию... жертвы ли? Кровь густая и солоноватая, её не так уж и много. Но Слепому не жалко поделиться. Он ждет продолжения так невовремя оборвавшейся мелодии, ищет её уже изнутри. Его кровь заполняет собой каждую клеточку плоти Крысы, прорастает сетью каналов и пускает корни, нарастающим жаром требует кульминации в мотиве. Его пальцы привычно берут на себя ведущую роль в поисках — ощупывают, гладят, перебирают каждый сантиметр. И наконец находят на животе Саары его главную тайну — крепко закрытый центральный глаз. Подушечки медленно, но уверенно раскрывают плотно сомкнутые веки... И Крысу окатывает слепящим, жгуче-острым светом. Песня оглушает со всех сторон, Слепой внутри нее, такой вязкой, тёплой и обволакивающей, что приходится, задыхаясь, рвать воздух глоткой, чтобы надышаться. Они оба вынырнули на миг, чтобы в следующее мгновение вновь погрузиться на дно тёмной реки. Два лица друг напротив друга, беспрерывно меняющие свои очертания. Два дерева, два звериных оскала, две родственные стихии. Они оба наконец вспомнили, что всегда были рядом, как всегда рядом мхи и лишайники, осень и холод, закат и вечер. But I found out a "number two" love Never seems to satisfy. I'll never learn To smile again and sing, I gave you ev'rything; And in return What did you leave for souvenirs? Too many tears. Игла патефона — массивная стальная скала, перевернутая вверх тормашками и щекочущая остриём застекленевшие гребни волн — кольца-дорожки старой пластинки. Игла бежит и вдруг соскакивает. В-в-в-в-в-в-в-в-в — и это уже игла швейной машинки сшивает молниеносными стежками два лоскута кожи. Песня продолжается: Too many tears, Each night I go to bed, I lay awake and shed Too many tears; Your memory Is bringing me Too many tears. Легкие требуют воздуха. Рывок — сквозь толщу воды вверх, не расцепляя рук, за потоком пузырьков воздуха к слабо мерцающему куполу. Вода — плотная, густая; она тащит на дно, наполняя тело тяжестью, но в ладони лежит ладонь, а потому сдаваться нельзя. Усилием воли, усилием всех мышц нужно толкать себя вверх, чтобы тот, кто рядом, не завяз во тьме и холоде. Последним импульсом превратить всего себя в движение и скорость — и вот уже поверхность разрывается над головой, а воздух врывается в легкие. Из реки на полной скорости, поднимая фонтаны брызг, выпрыгивают два мотоцикла и приземляются на пустынное полотно дороги. Крыса оглядывается на Слепого, заводя челку за ухо и оставляя на своем виске багровую полосу окровавленными пальцами. Руки привычно сжимают руль железного коня. Небо на горизонте озаряется зарницами, очень нескоро их нагоняют тихие отголоски грома, которые в свою очередь заглушаются вновь заведенными двигателями. Ветер упруго бьет в лицо, пейзаж вокруг размазывается и растягивается в цветные штрихи. И снова — упоение погоней и скоростью. Кони и всадники стали единым механизмом, летящим наперегонки с грозой. Молнии выхватывают стремительные росчерки на тускло-сером холсте шоссе. Слепой обгоняет Крысу и притормаживает, чтобы оказаться с ней вровень. Оборачивается к ней и озорно улыбается. Вся его фигура и обычно неподвижная мимика в этот миг наполнены жизнью. Он медлит еще мгновение и давит на газ. Крыса ловит его взгляд, уже не биркой, и по-кошачьи выгибает спину, скалится Слепому и ускользающей в темноте разделительной полосе. Её рука сжимает рычаг сцепления одновременно с его рукой. И мир растягивается в узкую ленту с темной точкой у левого плеча. Два мотоцикла газуют и сбавляют скорость поочередно, каждый вырывается вперед лишь на миг — между стальными конями будто натянута невидимая нить, не дающая им разойтись. Далёкие стежки разделительной полосы вспыхивают и исчезают вместе с теряющими накал молниями. Облака на горизонте кровят, набухая заново рождающимся солнцем. Слепой и Крыса каждый раз, не сговариваясь, поворачивают в одну и ту же сторону на развилках — нить держит, а единое ощущение свободы в бешеной гонке проявляет очередное чудо — вслед за Слепым начинает улыбаться и Крыса. Они успевают свернуть на просеку, ведущую к его дому, как после хлопка и облака сизого дыма из выхлопной трубы мотоцикл Крысы вдруг быстро теряет скорость и останавливается. Завести его вновь не удается и до веранды его приходится тащить на буксире. Невидимая нить становится вполне реальным троссом. После долгих копаний во внутренностях двухколесного коня оказывается, что износилось одно из поршневых колец. Крыса в сердцах пинает ногой колесо. — Вот дерьмо! Слепой поднимает железное кольцо, проводит пальцами по истертому, будто срезанному, краю. — Я менял на своем. Разломалось на части. Второе целое. Заменил оба, а то оставил про запас. Должно подойти, — он садится на корточки и поднимает доску пола веранды, достает связку ключей и отпирает входную дверь. Разбухшая от сырости, она поддается неохотно и с протяжным вздохом, будто дом обижен на своего хозяина, оставляющего его так надолго. Внутри Слепого встречает темнота и привычный густой запах старого дерева. Половицы поскрипывают под ногами, возвещая о возвращении жителя. От дальней стены пробегает и прячется за печь что-то маленькое, живое и теплое. Спящий внутри оборотень поднял голову и навострил уши. Принюхивается к следу. "Не сейчас", — одергивает себя Слепой и распахивает створки буфета. Звенит хранящимися там железками, наконец извлекает искомое. Сравнивает. — Да, годится, — кивает он и пинком захлопывает дверцы. Немногочисленные тарелки на верхней полке звенят от толчка. В них тоже лежат какие-то мелкие детали. После того, как кольцо устанавливается на место и мотоцикл вновь обретает способность работать, Крыса наблюдает, как Слепой опускает сломанную деталь в нагрудный карман. — А это ещё зачем? — Обменялись кольцами. Считай, помолвка состоялась. В глазах его вспыхивают и гаснут зеленые огоньки. Воздух вокруг становится густым и тягучим, очертания предметов вокруг идут рябью. Оглушительный стрекот кузнечиков приобретает металлический призвук. Крыса бросает на Слепого недоуменный взгляд и спохватывается — ищет бирку, в ней за его плечом отражается перевернутая тусклая лампочка у выхода из подвала. Крыса машинально начинает подниматься по лестнице, все мысли словно куда-то испарились. В голове — непривычная легкость, а вот колени еле сгибаются. ...Запахи и звуки потускнели, цвет и свет исчезли совсем — переход каждый раз ощущается по-разному: то он похож на погружение в ласковую, нагретую солнцем воду, то — на падение в пропасть. Слепой выравнивает дыхание и выпрямляется. Что-то скатывается с одежды за пазуху, проскальзывает вниз, звонко ударяется об бетон и катится к ноге. Он поднимает предмет — маленькое металлическое кольцо. Теперь его диаметр вполне годится для того, чтобы носить кольцо на пальце. Он примеряет — железка сковывает палец как кандалы. Тяжелая и неудобная. Непригодная для его зрячих рук. Но выбрасывать такое нельзя, это ясно каждому. Дом буквально вложил ему в руку звено, которое должно замкнуть цепь. — Обычно оттуда ничего не удается принести, — замечает он, приближаясь к лестнице. Это несложно, если ориентироваться на звук гудящей лампочки. Еще шаг — и ступени. Слепой догоняет Крысу и поднимается вместе с ней. — У тебя нет нитки или шнурка? Она роется по карманах — как раз вчера Крыса отобрала черный кожаный шнурок у играющего с ним кота Кошатницы. Отвязывая шнур от связки ключей, она старается не смотреть на свои руки с кровью под ногтями, а вкладывая его в ладонь Слепого, с удивлением замечает, что ее пальцы дрожат, затем на мгновенье касаются его запястья движением, похожим на поглаживание. Он сжимает шнурок в ладони. — Спасибо. Привязывает кольцо на шнурок и вешает себе на шею, замыкая цепь. Губы Крысы кривятся усмешкой. Она готовится что-то сказать, но знает, что на этот раз спрятаться за сарказмом не получится. Он услышит, как стучит ее пульс. И нервную дрожь в уголке губ тоже услышит по голосу, как он сейчас слышит ее смятение в звуке шагов и дыхании. Потому что оба они знают, что изменилось всё — внутри, снаружи, вокруг. И Дом это знает. И дороги теперь завязаны в узлы, переплетены в сеть, которой предстоит поймать утопающих. Ловцы человеков... хотела ли она этого? Сможет ли? Рука Слепого касается ее руки.
