О связях человеческих

Продавщицу в магазине звали Катериной. Она работала в этом конкретном месте без малого десять лет, до этого — в другой лавке рукоделий, но та разорилась, а вообще по образованию была работником культуры. Ее разговорчивость была Илье на руку: чем больше собеседник говорит о себе, тем меньше задает вопросов. В большинстве случаев именно это и требовалось ему, тем более Катерина вываливала на него сведения о себе или магазине в перерыве между лавиной информации о пряже. Которую она, вязальщица с сорокалетним стажем, обожала. Она могла бесконечно говорить о натуральной зеландской, уникальной исландской, восхитительной шетландской шерсти, о хлопке таком и сяком, о шелке оттуда и оттуда, о меланже растаком и разэдаком, и все это — подсовывая Илье моток за мотком. Он, наивный, начал было считать себя кинестетиком, потому что не только когда к щекам прикладывал, даже когда в руки брал, уже готов был урчать от пушистой шерсти, прохладного хлопка, ласкового, почти интимного шелка; но оказалось, что мотки таили в себе не только такие секреты. Катерина подсовывала ему моток — пестрое нечто, мягкое, но бесхарактерное по виду, а затем образец, связанный из половины его — и это было чудесное, пластичное и привлекательное полотно, немного общего имевшее с мотком. Но куда больше привлекла его стойка с несколькими отрожьями, на которые надеты были шапки. И если можно было назвать это хобби фейерверком, то именно эта стойка могла служить почти идеальной его визуализацией. Катерина охотно сказала, что шапки все делаются на продажу, еще и шарфы, «на подарки расходятся, как горячие пирожки», — бодро сказала она и протянула одну Илье. Он взял ее, не особо скрывая удивления: шапка была забавно связана, словно по аспидно-серому фону бежали оранжевые дорожки, помедлил и натянул на голову, неловко поправляя шапку куда менее проворной правой рукой. Катерина тут же поднесла зеркало. Илья нахмурился, поправил шапку и хмыкнул. — Здорово. Помню, мне прабабка вязала. Эти дурацкие шапки-шлемы. Терпеть не мог. И шерсть кололась, — сказал он. — Самопряденная или по три рубля? — понимающе усмехнувшись, спросила Катерина. Илья вытянул лицо, изображая недоумение, для надежности пожал плечами и стянул шапку. — Терпеть ее не мог. Еще и совершенно дурацкий цвет. Какой-то поносно-зеленый. А… что это за техника? — Двухцветный бриош. — Илья подозрительно посмотрел на нее. — Спицы. Ничего сложного, а смотрится совершенно замечательно. — Со спицами я навряд ли совладаю, — пробормотал Илья. Он потянулся и снял со стойки другую шапку. — Ну… — Катерина отвела глаза и осторожно произнесла: — Наверное, это пока? Илья дернул плечами и с подчеркнутым вниманием начал изучать шапку. — Угу. Я очень хорошо прогрессирую, говорят врачи. Я делаю значительные успехи, говорят врачи. Еще пара лет, и я смогу танцевать, говорят врачи. И я все жду и жду, когда они закончатся, эти пара лет. Он неловко повесил шапку обратно и отъехал. У ящиков с носочной пряжей остановился и потянулся за образцом. — А эта жесткая. Куда жестче, чем та, хлебо-булочная, — сказал он, держа в руке носок. — Носочную обычно с полиамидом смешивают, чтобы носкость была выше. — Катерина все вертела в руке шапку, не решаясь ни подойти к Илье, ни посмотреть на него. — А на бриошную шапку пошла перуанская шерсть. Я не знаю, какие заклинания над ней творят, но она нереально мягкая, правда, носится как бы… не в соответствии с ценой, пилингуется и все такое. Илья развернулся к ней, склонил голову к плечу. — А крючком ведь тоже можно шапку связать? — с деланным безразличием спросил он. — Ну конечно! — воскликнула Катерина и, оживившись, очевидно, радуясь возможности избавиться от неприятных настроений, мелькнула юбкой и унеслась в другую сторону. Слева из-за плеча до Ильи донеслось Зинино хмыканье. — Это ты от нее избавился, чтобы перевести дыхание и наброситься на несчастную жертву с новыми силами, или чтобы всплакнуть по поводу твоей горькой доли и успеть вытереть слезки? — Она стала рядом с Ильей, взяла наугад моток и подняла его на уровень глаз. — Подарок хочу сделать, — буркнул Илья. — Не поверишь. — Шапку? — подозрительно глядя на него, уточнила Зина. — Ну, — неохотно ответил он и мрачно посмотрел в сторону. Зина хмыкнула. Вроде одобрительно; Илья, уже настроенный защищать свою идею, подозрительно прислушался. Она молчала. Он, чтобы занять себя, взял моток наугад. Огромный, мягкий, неплотно ссученный из двух нитей — темно- и светло-серой, грубоватый на ощупь. Илья повертел его и положил на колени. Как раз подошла Катерина и протянула ему две шапки. — Вот. Простыми столбиками и соединительными. Дешево и сердито, — гордо произнесла она. — Смотрится отлично, считается очень даже модным. Кому — хипстерское, кому — метросексуальное, кому — этническое. Ну, в зависимости как нитки подобрать. — И их тоже вязали тут? Катерина размашисто кивнула. Илья взял одну. Он опознал обычный столбик — и почти загордился собой. Но ему предстояло задать еще один вопрос, и это ввергало в смятение: сама сущность Ильи противилась необходимости просить. Выяснять. Спрашивать. Можно было потребовать, чтобы Зина сделала это — ну как потребовать, скрыть все ту же просьбу за раздраженным голосом и повелительным тоном. Но просил бы в таком случае другой человек, не он. А Зина, словно учуяв это, уже стояла у стеллажей, на которых были выложены мотки с тончайшим мохером — бесполезная, с точки зрения Ильи, пряжа. И звать ее, чтобы свалить необходимость, было бессмысленно. Куда глупее, чем ему самому сделать это. — А вы не могли бы меня научить? — быстро произнес он, стараясь звучать непринужденно. Получилось фигово; Илья внутренне содрогнулся, насколько чопорно, неуклюже он звучал. Был ведь скользким, как угорь, мог впарить кому угодно что угодно, говорлив и убедителен — когда-то, до несчастного случая. Любил проводить время в компаниях, блистать, быть на первых ролях. Сейчас — просто обменяться парой фраз с незнакомым человеком было для него сродни подвигу. В частности, потому, что за каждым словом Илья старательно высматривал брезгливую, самодовольную, безразличную, но вроде как требуемую приличиями жалость. Не потому, что она там была — потому что он думал, что она там есть. Катерина, помявшись, ответила, что это не очень хорошая идея. — Я заплачу, — мрачно сказал Илья, привычно смирившись с поражением. — Да дело не в этом. Я с крючком не дружу. Не люблю его, — поморщилась Катерина. — Бабушка моя и мама как раз крючком вязали, подзоры, прошивки на полотенца, вставки, кружева самые разные, ой, да что угодно, а я — исключительно спицами. Не сложилось у меня с ним, и потом я снова пробовала, но не лежит душа, хоть убейся. Знаете что? А не хотите к нам в субботу приехать? Мы в одиннадцать как раз проводим занятия. На этих выходных Леночка будет учить митенки вязать, но, я думаю, с ней можно будет поговорить, чтобы она за вами присматривала. Леночка у нас вообще умница, такие вещи замечательные делает! Она рассказывала, что Леночка работает не здесь, а в другом магазине — он и покрупней, и там специальное помещение для кружков и курсов оборудовано, там же и выставляется побольше вещей самого разного предназначения, а Илья все мрачней думал, что ни за что не согласится на такую дурь — от самого этого слова «кружок» потянуло пионерией, обязаловкой и чем угодно еще. И, кроме того, там будет много людей с самыми разными реакциями на него и его дурацкое — для мужчины — увлечение, и Илья не находил в себе достаточно сил, чтобы справиться с этим. Он все-таки взял визитку с телефонами другого магазина, буркнув, что подумает. Расплатился за пряжу. Молча поехал в сторону дома. Зина только дома спросила: — Ты уже откинул идею как недостойную? — Не твое дело, — огрызнулся Илья, угрюмо глядя в сторону. — Конечно, — охотно согласилась она. Паршивое настроение сохранялось у Ильи весь вечер. Или он упрямо поддерживал его, он сам не смог бы определить, если бы и задался целью. Ничего нового для окружающих — для тех избранных, кого он соглашался видеть рядом. В первую очередь Кости. Если, опять же, быть чуть честнее к себе, чем выносило самолюбие, Костя просто-напросто отказался убраться из его жизни. За что Илья почти соглашался быть ему благодарным — совсем редко, когда расслаблялся достаточно, чтобы позволить самым глубоким эмоциям всплыть к поверхности. Чем, впрочем, пользовался с особым, мстительным удовлетворением. Иногда. В этот же вечер просто хотел, чтобы его оставили в покое. Совершенно безуспешно, впрочем: квартира принадлежала ему настолько же, насколько Косте. Илья попытался спрятаться в спальне, буркнув, что устал от гама людского. — Сделать тебе чаю? — спросил Костя. Почти инстинктивной реакцией было рявкнуть: «Нет», она вскипела в Илье и едва не вырвалась наружу. Но он поднял глаза: Костя стоял, прислонившись к косяку, готовый слышать «нет» и «да», не собиравшийся обижаться, но способный поблагодарить за такую малость. Илья выдохнул. — Шоколад. Костя улыбнулся, присел перед ним на корточки и взял его руки в свои, потянулся, бережно дотронулся губами до его губ, не поцеловал — или все-таки поцеловал? — С удовольствием. Через пять минут он вернулся, поставил на столик кружку, спросил, хочет ли Илья что-то еще. Тот был раздражен, что его отвлекают, и только фыркнул в ответ. Костя вышел и прикрыл за собой дверь. Илья старательно набрал цепочку, замкнул ее в круг и провязал первый ряд. Ему нравилось, что получается; он вязал столбик за столбиком, умиротворяясь, проникаясь ритмом и увлекаясь предвкушением: как лягут петли, как ляжет нить, какой рисунок получится? Какао остыло, холодное, оно утратило не менее трех четвертей своего очарования, Илья отставил кружку, полюбовался на творение своих рук и, закусив губу, решил примерить. Петля, которой предстояло вырасти в шапку, свободно упала на плечи. Илья скрипнул зубами: — Блядь. Он распустил связанное, снова сплел цепочку, обхватил ей голову, удовлетворенно кивнул и начал вязать первый ряд. Костя заглянул в спальню, сказал, что пора укладываться спать. Илья огрызнулся на него, попытался натянуть то, что должно было стать шапкой, на голову, чтобы выругаться снова. На сей раз петля получилась слишком тугой. Илья отшвырнул крючок и моток и развернулся к окну. Костя подошел сзади и обнял его. — Как дела у жреца Арахны? — весело спросил он. Илья оттолкнул его. — Дерьмо это все, — в сердцах воскликнул он. — Нифига не получается, просто нифига! Ненавижу, дерьмо такое! — Бывает, — успокаивающе откликнулся Костя. — Москва не сразу строилась, и все такое. — Я очень благодарен тебе за неумирающие мудрости, которые особенно благоуханно и свежо звучат в твоих устах после миллионов повторений, — зашипел Илья, прикидывая, как объехать его, и обреченно понимая, что в любом случае не получится — придется отталкивать. И хотелось дотянуться до мотка и попробовать еще, тем более Илье очень нравилось, что получается. А с пола поднять пряжу и крючок — само по себе не так просто, распустить связанное — легко, но намотать обратно куда сложнее. И руки ныли от усталости. Костя погладил его по плечу, поднял моток и положил на кровать. — Там где-то крючок. Где-то там. — Илья помахал рукой, избегая смотреть на него. Костя прикусил губу, чтобы не заулыбаться слишком откровенно, опустился на четвереньки и принялся искать крючок. После небольшой заминки Илья подъехал к нему. — Оно меня достало, — в качестве извинения пробормотал он. — Ничего не получается. Простая же вещь, а… Как будто мозги отшибло. Не понимаю, как это делать. Обидно, блин. Во всех этих роликах все так просто, раз-раз и готово. Фигня какая-то, злит по самое «невозможно». — Как ты себя чувствуешь? — спросил Костя, усаживаясь на пол и прислоняясь к кровати. Он протянул Илье крючок и погладил по колену. — Как руки? — Терпимо, — неохотно признался Илья. Он долго колебался, прежде чем попросить: — Распусти это, а? Костя кивнул. Подержал в руках связанный ободок, подумал и с донельзя довольным видом шлепнул его себе на голову. — Слушайте и внимайте, смерды, с вами будет говорить император всего и вся Константин Великий! — важно произнес он и подмигнул Илье. — Ну как? — Удручающе, — широко улыбаясь, охотно сообщил ему Илья. Костя печально вздохнул, стянул ободок с головы и начал распускать его. Илья следил за его руками — непроизвольно любовался. Вскоре моток лежал у него на коленях, Костя бережно разминал ему левую руку, затем правую. Через полтора часа Костя спал. Илья слушал его дыхание и прикидывал, как лучше обустроить субботу. Правда, посещение кружка, на который он записался, столкнулось с одной маленькой, но непреодолимой трудностью. Зина, когда Илья сообщил ей, что нуждается в ее сопровождении в субботу, сказала: — Я не могу. Прости, я бы с радостью, но я к матери еду. — Перенеси, — просвистел он сквозь сжатые зубы. — Можешь потом этот день в будни отгулять. Она вздохнула и предложила нечто самоочевидное, по крайней мере для нее: — Попроси Костю. — Еще чего! — вскипел Илья. — Что он будет там делать?! — То же, что и я, ждать тебя. — Это твоя работа! — рявкнул Илья. — Я помню, — сухо отозвалась Зина. Прошло добрых три часа. В тяжелом, изнуряюще-холодном молчании, за которые они обменивались предельным минимумом слов. Зина провела с ним комплекс упражнений, сделала массаж, помогла переодеться. Они начали собираться на привычную прогулку — на ней настаивала именно Зина: погода отвратительная, свежий воздух таков только условно, хлопот с подготовкой к ней и после нее — неимоверное количество, но каждая такая вылазка значила лишние час-полтора нового опыта. Сначала Илья подчинялся, потом обреченно соглашался, затем — даже находил в ней нечто удовлетворительное. Перед дверью он выдавил из себя кургузое «извини». Зина промолчала и посмотрела на него настолько выразительно, что он залился румянцем. — Прости меня, пожалуйста, — старательно гнусавя, произнес он громче и медленней. — Прощаю тебя, пожалуйста, — в точности имитируя его голос, откликнулась Зина и радостно осклабилась в ответ на его возмущенный взгляд. — Так чего ты хочешь, чтобы именно я тебя сопровождала? Или ты не хочешь, чтобы именно Костя с тобой пошел? Илья скривился. — Он откажется. — Ты уже спросил его, и он ответил тебе именно это? — полюбопытствовала Зина, открывая дверь. — Я знаю! — категорически заявил он. Зина саркастично произнесла: «Да?», но не более того. Неожиданно для Ильи, но не для Зины, улица встретила их мирной, ясной погодой. Илья, недоумевая, даже поднял голову к небу и замер, улыбаясь. — Мы однажды на Алтае ночевали. Под открытым небом, — тихо сказал он. — Шли, был дождь, а потом раз — и вот такое небо. Мы лежали и считали звезды. Не поверишь, казалось, можно дотянуться до неба и сгрести несколько пригоршней звезд. Зачем они, фиг знает, но пусть будут, говорили мы. Целое небо звезд. Он неожиданно осекся, скрипнул зубами и покачал головой. — Было время, — тихо прошептал он и направился к скверу. Зина постояла немного, задрав голову, улыбнулась и пошла за ним. — Эй, твоя тарантайка куда резвей меня, я в курсе, — окликнула она Илью. Он резко остановился. — Как там у Канта? Есть два чуда в мире? Что-то там про что-то внутри нас и звездное небо над головами, да? — она пошла дальше, Илья подстроился к ее скорости. — Я ведь могу и сам дотуда добраться, — немного погодя сказал он. — Можешь. И будешь. Да что я, практически уже. Но пока лучше со страховкой. Особенно в это время года и особенно на таком диковинном транспорте, — невозмутимо ответила Зина и поправила сумку. — Что ты имеешь против моего транспорта? — высокомерно спросил Илья. — Я — ничего. Более того, я в восторге. А коммунальщики? А всякие там ездуны, ездюки и ездецы? Пешеходы тоже, знаешь ли, не все полны христианского милосердия. Не спеши, правда. — Она положила руку ему на плечо и ободряюще похлопала. — И вообще. Мне кажется, Костя будет очень рад, если ты его попросишь. Илья только фыркнул. Он возвращался домой с Костей. Привычное испытание: по пандусу до двери, долго чертыхаться, справляясь с замком, огрызаться на Костю, от которого просто-таки разило желанием помочь, дожидаться лифта, разворачиваться и сдавать назад. Затем поднимать глаза, стараясь не спешить, чтобы Костя успел стряхнуть беспокойство с лица. И улыбаться неестественно самоуверенной улыбкой, заявляя ему еще и так: я могу. За ужином Илья сказал, глядя то на него, то по сторонам: — Я записался на совершенно дурацкие курсы по азам вязания всяких там мелких изделий. В субботу. Понятно, что они подстраиваются под нормальных людей с нормальным рабочим графиком. Зина в субботу как раз не может. Мне заказывать ей замену, или ты сможешь выделить четыре часа? Костя откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. Он понимающе, добродушно усмехался. — Ну да. Звучит как последнее дерьмо, — согласился Илья и поморщился. — Я с огромным удовольствием проведу с тобой субботу, — ответил на это Костя. — Признаться, я удивлен и даже польщен, что ты не попытался позвонить в агентство, чтобы только избавить меня от твоего общества. Илья недовольно фыркнул и уткнулся в тарелку. — Я тоже с нетерпением ожидаю нашего свидания, — отозвался Костя. Илья показал ему средний палец, с трудом сдерживая улыбку. Субботним вечером, вернувшись домой, Илья долго стоял в прихожей, поглаживая пакет на коленях. Костя не спешил помогать ему раздеться, а сел на скамейку и вытянул ноги. Илья поднял голову, прикусил губу и достал из пакета шапку. — Это тебе, — тихо сказал он, напряженно глядя на Костю. Тот вздрогнул, подался вперед, замер, произнес, растерянно улыбаясь: — Ты определенно очень решительно взялся за мой гардероб. — Как хочешь, — огрызнулся Илья, опуская руку и пряча шапку обратно в пакет. — Хочу! — воскликнул Костя и подобрался к нему поближе, присел на корточки и положил руки ему на колени. — Тебе понравилось там? Илья скривился. — Было шумно. И эти клуши, задолбали. Кудах-кудах, ко-ко-ко… петельки, крючочки, ниточки. Ужасно. «Все ли в порядке, как вы себя чувствуете, Илья, может, вам нужна помощь?». Дуры набитые. — То есть в следующую субботу мы остаемся дома? — флегматично спросил Костя, вытягивая из пакета серую меланжевую шапку и надевая ее на голову. Илья хмыкнул, следя за ним, затем поправил шапку. — Лена будет показывать, как вязать митенки, — рассеянно сказал он. — Оказывается, и носки можно связать. — Мы можем потом поужинать где-нибудь. — Костя прижал его ладонь к щеке. — Парные изделия коварная штука, — усмехнулся Илья. — Очень, — согласился Костя. — Она совершенно не идет тебе, — подумав, признал Илья. Костя посмотрел на себя в зеркало. — Плевать. Она теплая и мягкая. И вообще, отличный подарок, спасибо! Давай-ка разденемся и по кофе, пока я готовлю ужин. Илья зажег свечи; Костя поставил перед ним чашку с кофе. — Кстати! — неожиданно воскликнул он. — Твоя подставка. Которую ты мне подарил в прошлую субботу. Отличная вещь. Могу ли я попросить тебя, о кудесник, о еще одном экземпляре? Или о двух. Чтобы мы могли сидеть перед телевизором и не бояться появления кофейных пятен на столе. Илья сонно посмотрел на него и усмехнулся. — Не боишься вскрыть ящик Пандоры? Костя встал за его спиной, помассировал Илье шею, обнял и уткнулся подбородком ему в плечо. — Мне это всегда приносило удачу. Илья прижался щекой к его голове, погладил по волосам. После долгой паузы он тихо сказал: — И мне.