О связях человеческих

Илья упрямо отказывался признаться, что именно Зина захотела в подарок. Костя пригрозил, что обидится, получил в ответ злое: «На обиженных воду возят», — и постарался переключиться на что-нибудь радикально отвлеченное в расчете на привычку Ильи делиться если не всем, то многим — но тогда, когда или уверен в успехе или не может не признать собственную неудачу. Кое-какие вещи вполне могли показаться подозрительными человеку, немного с вязанием знакомому. Например, цвет ниток — он ничего общего с привычными, собой давно принятыми и утвержденными цветами не имел. Это были, что называется, конфетные цвета — нежно-салатовый, не менее нежный голубой, канареечно-желтый и ослепительно белый. Представить, для чего такие цвета могут пригодиться, было сложно. Еще более проблематичным казался выбор ниток: они были невероятно, нереально мягкими, едва ли у человека неискушенного был опыт обращения с ними. Илья сам не верил, что возится с такими нитками, но и отказаться удовлетворить желание, высказанное Зиной, когда сам же предложил сделать ей какой угодно подарок, было затруднительно. Она же, когда Илья предложил ей какой-нибудь подарок, связанный собственными, кривыми и неловкими, еще год назад совсем ни на что не пригодными руками, долго глядела на него, словно приценивалась. Он уже попрощался с жизнью, представив, как сутки напролет будет вязать какой-нибудь особенно извращенный плед на кровать кинг-сайз, а Зина ухмыльнулась. — А не навяжешь ли ты мне, скажем, штук пять детских шапочек? Я готова, как говорится, предоставить полный простор для твоей фантазии и твоих шаловливых ручек, — хищно щурясь, сказала она. У Ильи неэстетично округлились глаза и отвисла челюсть. — Детских шапочек?! Ты охренела, что ли? — Для Люськи, — хладнокровно пояснила Зина, кивнув в сторону, из которой пришла. — Для деток из ее отделения. Ну вообще отделений, но шапочки принципиальны только для некоторых. После химии которые, ну, которые без волос остались. Илья нервно усмехнулся, отвел глаза и пожал плечами. — Ладно, забудь, — флегматично продолжила Зина. — Можешь носки связать. У меня тридцать девятый размер, лапа скорее ласта, но подъем не самый высокий. Шапку не надо, тут с моей сковородчатой физиономией без тридцати трех магазинов и пятнадцати дюжин примерок ничего толкового не подобрать. — Нет, я… — Илья перевел дух. — Это неожиданно. Зин, ты же сама понимаешь, что я меньше месяца как крючок в руках держу, умею немного больше, чем воздушные петли, это получатся просто-таки уродские уродства! — Так для шапочек больше и не нужно, — мягко улыбнувшись, ответила Зина. — Им не по улице же бегать, их никто не выпустит, даже и летом. А чтобы в помещении чутка голову прикрыть, и просто чтобы дать им возможность прихорошиться. Им косынками все головы повязывают, но это такой ужас, признаться, а если шапочки прикольные, то детки прямо от зеркал не отлипают и радуются прям до визга. Честно, малая радость, но очень важная. Уж на что я лопух, но и то пыталась как раз этими самыми воздушными петлями чего-то наковырять. — Она поморщилась и глухо призналась: — Мама, правда, после моих упражнений все крючки, спицы и нитки от моих клешней спрятала. Сделаешь пару штук? — Но результат не гарантирую, — пригрозил Илья, пытаясь за суровостью скрыть полнейшую растерянность. — Да брось! Выберем цвета поярче, а узоры могут быть самыми простыми. Давай-ка, поехали нитки выбирать! Возбужденно сверкавшая глазами Зина вскочила и чуть ли не в ладоши захлопала, подгоняя вконец ошеломленного Илью. Он, правда, спохватился достаточно, чтобы настоять и заплатить за пряжу, но выбирали Зина и Катерина, ему вручили пакет, в который он осмелился сунуть нос только дома. От буйства красок он вздрогнул, но успокоился так же быстро, как вспыхнул, сдержался и не отправил Зине сообщение, что затея дурацкая и он отказывается ее осуществлять. Более того, задание его заинтересовало: что именно можно сделать из этих конфетных цветов, из совершенно мягких — если верить этикеткам, гипоаллергенных, абсолютно устойчивых к воздействию агрессивной среды и вообще просто замечательных — ниток? Самый поверхностный поиск в интернете предложил умопомрачительное количество вариантов — от простеньких схем для начинающих энтузиастов вроде Ильи до худо-бедно усложненных вариантов, так что развернуться было где. В этой ситуации самым сложным оказалось определиться, как именно прятать этот проект от Кости. Не то чтобы ему свойственно было совать нос во все дела Ильи, но умеренное любопытство он все-таки проявлял. Его деликатности хватило бы, чтобы подхватить игру и сделать вид, что не замечает ничего, что хотел спрятать от него Илья, но сама необходимость конспирации беспокоила его. В самом этом занятии в принципе не было ничего крамольного, и — коль скоро просила об этом Зина, так и он принял бы это без особых проблем, но все-таки было в этом нечто — глупое? Бестолковое? Неуместное? Непривычное? Илья не мог подобрать точного определения. Наверное, еще больше он не хотел услышать комментарии вроде: «И на кой-тебе это?», «Глупость какая, делать вам больше нечего». Доброты Кости хватало на достаточно ограниченный круг людей. Впрочем, все обошлось малой кровью. Если Костя и заметил неожиданную палитру на рабочем столе Ильи, то вида не подал, говорить о его секретах с Зиной не пытался, вел себя, как ни в чем не бывало. Возможно, его взгляды были более задумчивы и продолжительны, чем обычно, но это Илье могло казаться. Говорить о подарке он отказывался наотрез, и Костя почти сразу забросил попытки разузнать. Зина оказалась права: вязать детские шапочки оказалось неожиданно просто, Илья поэкспериментировал с узорами, которые — и он знал наверняка — никогда по доброй воле не допустит ни в свой, ни в Костин гардероб; более того, две шапочки он связал в полоску, и это оказалось неожиданно сложно — нужно было менять цвета, а затем, проклиная собственную рискованность, заделывать концы. Он остался доволен. Зина — тем более. Она с восторгом осмотрела каждую шапочку, даже пристроила себе на голову и повертелась перед зеркалом, многократно похвалила Илью, а в завершение сказала: — Отлично! Значит, завтра едем вручать. — На опешивший, испуганный даже взгляд Ильи она пояснила: — Ты же не думал, что я это буду делать без тебя? — А затем, склонив голову и с любопытством глядя на него, она спросила: — Или ты боишься? Илья мрачно посмотрел на нее и сбежал на кухню. Зина присоединилась к нему, налила воды в стакан и села на стул. — Я с огромным удовольствием предпочел бы ограничиться анонимным исполнением и репортажем с передовой от бывалого врученца, — мрачно заявил ей Илья. — Боишься? — понимающе спросила Зина. — Зря. Они не кусаются и совершенно не заразны, я даже больше скажу: в большинстве своем они отлично воспитаны и очень жизнерадостны. И… для тебя это тоже полезный опыт. Чисто в плане того, что твой личный опыт это штука замечательная, но он не исключителен. Это неплохо напоминать себе время от времени. Не подумай, что это часть терапии или что угодно вроде этого, это, знаешь, не моя компетенция и не мое намерение совершенно. Это просто — ну, по приятельски, что ли? Ну и кто его знает, может, и ты кому-то сможешь помочь. Так как? Илья согласился. Зина по такому знаменательному поводу решила отказаться от всех своих измывательств — перенести их на другой день, чтобы не утомить Илью больше необходимого. «За один день ты не заржавеешь, потом наверстаем, — бодро пояснила она. — И вообще, тебе силы нужны будут». Ее замечание не добавило Илье оптимизма; чем ближе час Ч, тем сильней бушевали в нем сомнения. — Что именно я буду там делать? — в который раз спрашивал он. — Вручать подарки, спрашивать, чем занимается одаряемый, интересоваться, как дела в школе, чему новому научился, что угодно, короче, — терпеливо повторяла Зина. У входа на территорию больницы она остановилась. Илья повернулся к ней, подозревая, что она будет наставлять и назидать. Он почти угадал. Зина поколебалась немного и сказала: — Ты только не забывай, что они вполне нормальные люди со вполне нормальной жизнью. Ну, в тех рамках, в которые их поместили. И еще. Что тебе говорят — делай. Там медсестры — это боги, их слушать безоговорочно. Говорят: хватит, — ты делаешь книксен и выметаешься. Говорят: а еще вон того навести, — берешь под козырек и шуруешь туда. Говорят: а давайте-ка поместим вас в эти гламурные бахилы и напялим на вас этот элегантный презерватив, — ты радостно улыбаешься и поднимаешь руки. С детьми не сюсюкать, они уже взрослые. — Она помедлила немного и мрачно добавила: — Родителей лучше избегать, наверное, там лотерея каждый раз. — Зина сунула руки в карманы и посмотрела в сторону. Затем продолжила: — И, Илья, ни в коем случае ни к кому не привязываться. С кем-то из них можно будет потом встретиться, и все такое, с кем-то никогда. На всех… на все случаи никого, никакого человека не хватит. И готовься к тому, что стерилизовать тебя будут, как на Байконуре. — Она ехидно ухмыльнулась и хлопнула его по плечу, радуясь, когда Илья вздрогнул от неожиданно сменившейся темы. — Не в этом смысле, альфа ты наш. А в бактериологическом. Илью все равно передернуло — неясно, от чего больше: внезапного садизма Зины или неожиданно для него прозвучавшей двусмысленности формулировки. Он не был готов к тому, что предстояло, и чем ближе к отделению, тем меньше. Зина размеренно шагала по дорожкам, затем по коридорам, говорила с медсестрами, представляла Илью. Он пытался держаться непринужденно, но сам себе признавался, что совершенно отвык от многолюдности. Зина иногда наклонялась к нему и спрашивала: «Ты в порядке?». Илья послушно огрызался — едва ли она рассчитывала услышать, что нет, он растерян, у него кружится голова и нешуточно трясутся поджилки. Ладно бы просто помахать детям рукой и сбежать — но Зина же тянула его из общей комнаты, где уже было несколько детей (и они с любопытством подходили к нему, восхищались коляской, спрашивали что-то еще, и Илья пытался держаться дружелюбно) в одну палату, еще одну, и еще. Она была права: на головы некоторых детей были надеты яркие шапочки; Илья поднаторел достаточно, чтобы определить, что некоторые были связаны просто филигранно, а некоторые — не меньшим дилетантом, чем он, и когда он вручал свои шапочки, обязательно находился хотя бы один ребенок, говоривший, что у него ничуть не хуже. Его — добрый час спустя — затащили в сестринскую и напоили чаем с конфетами. Илья готов был расшибить себе лоб, что не догадался ничего прихватить для них, но Зина достала из рюкзака огромную коробку с печеньем, которую с веселыми возгласами водрузили в середину стола. Сестры повосхищались им, его несказанными умениями, затем переключились на свою рутину. Зина спросила о ком-то, ей сказали, что он пошел на поправку. На вопрос о другом промолчали и переглянулись. Она нахмурилась и потянулась за печеньем, затем положила его перед собой на блюдечко. Илья удивился, когда его провожать вышла добрая половина отделения. Его обступили, одна девочка в его шапке попыталась забраться на колени. Зина спасла: сказала, что им нужно на терапию. Ему посочувствовали, кто-то пожал руку и сказал: «Все будет хорошо». Илья едва выдавил: конечно. Он настоял, чтобы они пообедали в кафе. «Я приглашаю», — категорично заявил он. Зина подняла брови, но промолчала. Когда она принесла кофе, Илья спросил: — Ты этим почему занимаешься? — Зина села, удивленно посмотрела на него и подняла брови. Илья поспешил уточнить: — Ну, ты сама прошла через это? Или… в твоей семье? — Он помялся немного и предположил, надеясь, что не заденет ее за больное: — Ну, родители? Или… — Я здорова, как конь. Всегда была, — хмыкнула Зина. — Не поверишь, никакая зараза ко мне не липнет. Мама тоже в порядке. Брат да, с его дисплазией пришлось побегать. Но он в порядке, жив-здоров и даже упитан. — Тогда… — Илья погладил чашку, подлокотник собственного кресла, оглядел кафе. — Тогда зачем тебе это? — Не знаю, привычка, наверное. Брат часто был в больнице, я тоже там бывала. Там доводилось заботиться о других. Были те, которым это действительно было очень нужно. Ай, мало ли причин. Наверное, я просто не могу не делать этого. Да брось, обязательно, что ли, нужно рациональное объяснение для каждого чиха? — Нет, что ты, — поспешно ответил Илья. Зина неожиданно ухмыльнулась: — А ты это, продолжай такие штуки делать, тренируйся, развивай мелкую моторику. Я много мест знаю, где они очень ко двору придутся. Если, конечно, ты категорически не откажешься. Илья усмехнулся и покачал головой. — Пожалуй, я категорически соглашусь, — негромко сказал он, берясь за чашку. Затем Зина предложила проводить его до дома. — Нет, не нужно. Я Костю встречу, — рассеянно отозвался Илья, пряча смартфон в карман. Пауза, последовавшая за его замечанием, его насторожила. Он поднял голову: Зина внимательно смотрела на него. Он вспыхнул: — Что?! Она пожала плечами и ответила отстраненно: — Ничего. Я просто… мне кажется, это не особенно в вашем духе. Н-ну я могу тебя доставить дотуда, ты устал ведь. День был насыщенный. — Я в порядке! — огрызнулся Илья. — До него рукой подать. И вообще, я вполне могу самостоятельно передвигаться. — На ее скептический взгляд он упрямо повторил: — Я в порядке. Зина улыбнулась и негромко откликнулась: — Я рада. Костя был удивлен куда больше Зины: это действительно было не в их духе. Илья никогда не делал этого и не позволял Косте: это фигня полная, это ограничивает, а если ему придется задержаться на работе? И что угодно в таком духе, какие угодно отговорки. Так что увидеть его рядом с крыльцом было откровением; Костя подошел к нему, а Илья смотрел на елку — вниз по улице на площади — и рассеянно улыбался. — Как насчет небольшого рандеву на городской площади? — предложил он, поднимая лицо к Косте. — Совсем небольшого, аккумуляторов надолго не хватит. Но чуть-чуть можно ведь. Костя оглянулся, пытаясь определить, до какой степени они привлекают внимание, и решил все-таки подождать до дома, обойтись без привычных им прикосновений. Илья не обратил внимания — он уже направлялся к площади. — Как прошел день? — спросил Костя. — Поучительно, — усмехнувшись, ответил Илья. — Зина сделала пару фоток. Хочешь посмотреть? Костя растерянно посмотрел на него, неготовый к такому настроению — умиротворенному, радостному, любопытному. Илья смотрел по сторонам, улыбался и выглядел неожиданно и даже немного непривычно довольным жизнью. — Нет, давай лучше дома. Там много объяснять, — сказал Илья. — О, каток! Здорово! Хочешь прокатиться? Удивительным было, что неизвестно какими судьбами на катке обнаружились сани, в которых устроился Илья. После нескольких кругов по катку он решил, что хочет в свое кресло и кофе, и велел Косте развлекаться дальше. Затем они пили глинтвейн. На коленях Ильи обосновался пуховый платок, и Илья с блаженной улыбкой гладил пушистую шерсть. — Да, до такого мастерства мне явно далеко, — с кривоватой улыбкой признавался он, разглядывая узор. Костя только пожимал плечами. Им пришлось сократить программу, чтобы успеть домой, пока аккумуляторы в кресле не разрядились окончательно, и все равно, до лифта и из него до квартиры Костя толкал кресло. Илья помалкивал: виноват был сам, благодарен до небес, и Костя не жаловался, так что вроде все в порядке. За ужином Костя спросил: — Так где вы с Зиной были-то? Илья рассказал и показал фотографии. — Это моя шапка, — не без гордости сказал он. — Это Маша. Она с шести месяцев в отделении. Вот, Валя, ее выписывать собираются, у нее уже здорово отросли волосы, но шапку она выклянчила все равно. Слушай, остальных нет, — насупившись, сказал он, пролистывая фотографии. — А это? — Костя ткнул пальцем в вязаную шапочку ядовито-салатового цвета. — Нет, — скривился Илья. — Но у меня тоже была кислотно-зеленая. Костя предложил выпить вина у елки. Илья охотно согласился, но потребовал выключить свет и оставить только гирлянды на елке. Немного порывшись в интернете, он нашел запись какого-то рождественского концерта и поставил лэптоп на стол. И в комнате воцарилась тишина — уютная, теплая, пушистая и ненавязчивая. Костя тихо сказал: — Я очень удивился, когда прочитал твое сообщение. Неожиданно было. Илья хмыкнул. — Я не хотел домой, — признался он. — Что бы я тут делал один. И просто. Никогда не думал, что люди могут радоваться такой малости. Косте подумалось, что Илья может говорить о себе, а может — о детях, с которыми познакомился. — Сейчас странное время, если честно. Никогда не обращал внимания, — продолжил Илья. — Но как-то радуются все. Мы с Зиной в кафе сидели, и официанты были в совершенно идиотских колпаках. На честном слове держались, такая уже дрянь, неизвестно в какой шараге отшиты. И как-то — весело было. Понимаешь? — Еще бы, — после паузы ответил Костя, вспоминая энтузиазм, с которым его коллеги украшали помещения или по телефону желали клиентам всего самого-пресамого к Новому году. — Мне переслали от одного типа поздравление с Новым годом. Я был уверен, что он меня ненавидит — а гляди ты, благодарен, — с тихим смешком признался Илья. — Я, наверное, с весны попробую вернуться в офис. Костя удивленно посмотрел на него. — А что? — бодро сказал Илья. — Пандусы и все такое есть, стул мне не нужен, у меня свой есть, остальное — ну, подстроимся. Костя положил голову ему на колени. Илья сцепил на ней руки, и Костя положил поверх них свою. — В принципе, летом можно подумать о походе, — задумчиво произнес Илья. — Походе-лайт, ежу понятно. Но почему нет? Костя выпрямился и заглянул ему в лицо. — Куда угодно, хоть на край земли, — прошептал он. Илья скривился. — И что там делать? Меня вполне устроит Малое Гадюкино. Костя захохотал. — Да какая разница! Главное — чтобы с тобой. — А ты от меня не избавишься, — пригрозил Илья и положил руку ему на плечо. — И хорошо, — почти беззвучно откликнулся Костя, устроился на диване и взял его за руку. — Ну, за рождество, — воскликнул Илья и сунул ему под нос бокал. — За рождество, — с готовностью откликнулся Костя, легонько касаясь его бокала своим. Их звон быстро смолк, а концерт все продолжался. Костя отпил вина и легонько сжал руку Ильи. И улыбнулся, наслаждаясь ответным пожатием.