Может, лидокаин по венке?..

      Восемь утра. На улице стоит приятный глазу полумрак. Деревья белые от инея, под ногами скрипит свежий снег. Школьники уже покинули улицы, хотя ещё дома из окна я видел, как они идут грызть гранит науки — грустные тёмные сугробы. Потоптавшись на коврике перед пластиковой дверью, я открыл её. Клиника дохнула на меня теплом.       Беззвучно шла какая-то передача про Африку. Ресепшн пустовал. В приёмной никого. Что странно, обычно на процедуры собираются как раз перед пересменкой. Видимо, чтобы просидеть лишние полтора часа, посмотреть передачи. А ведь предупреждаем. Вперед, прямо за дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен!». Мешки с кормом, шкафы с препаратами, открытая дверь в предоперационную. Направо. Дверь в чистый стационар закрыта, но даже через неё слышно, как скулит пёс после уретропластики. Хотя, я бы тоже скулил, если бы мне ампутировали остатки члена и вывели уретру на живот. Дверь в ординаторскую закрыта.       — Кто переодевается?       — Заходи! — Наташа расстегивала последние пуговицы форменной робы, скроенной как всегда не по размеру. Кажется, в нашем ателье сидят какие-то безумные люди. Либо слепые. — Когда начнешь приходить и уходить вовремя? Придёшь на полчаса раньше, уйдешь на два часа позже.       — Меня дома муж с детьми и собакой не ждет, — я хмыкнул и, повесив куртку, тоже стал переодеваться. Только наоборот, в рабочее. — Как смена?       — Мы с трех до семи проспали. Сидят в основном хирургические, терапевтические. И Терри, — она вздохнула и, стянув с себя робу и футболку, стала надевать огромный свитер. Впрочем, это не мешало ей говорить. — Я ему дала пять пропофола до пятидесяти натрием. Судороги сохраняются. Все ещё. Не знаю, что ты будешь с ним делать, но…       — Я поговорю…       Хоть и ненавижу такие разговоры.       — Не думаю, что они вообще прекратятся.        Да и в сознание он уже не придет.       — Сил тебе. Она звонила мне часов в одиннадцать. «А с ним всё хорошо? А он ел?». Конечно, через зонд он ел. Сколько можно издеваться? Аргх! А так, больше ничего такого. Переодевайся пока. Машка уже в розовой смотровой, я начала смену передавать, — она уже успела полностью переодеться, а я только снял пуловер и теперь задумчиво оглядывал содержимое своего шкафчика.       — Кажется, в прошлую смену у меня было больше кофе… Никто ко мне ночью не записывался?       — В двенадцать придут по Терри. В три придут с собакой. Кобель, восемь лет. Ночью стал наталкиваться на предметы. Реакция на свет есть. Рефлекс защиты отсутствует на правый глаз. Где мой контейнер? Они просто не захотели оставаться в стационаре.       — Как всегда. И всё? — роба поверх футболки, штаны, которые на уровне задницы превращаются в спущенные паруса от какого-нибудь огромного судна.       — Еще с Днём Рожденья тебя, что ли! — усмехнувшись, она сложила свои вещи в пакет и плюхнулась на диван. — Чтоб к тебе под конец смены не пришли с судорогами.       — Спасибо, — коротко улыбнувшись, я закрыл шкафчик, в который и так постоянно вламывались в поисках чая, кофе или сахара. — Только пицца будет в обед. Прижав указательный палец к губам, она открыла дверку холодильника и указала куда-то вглубь. Несколько шагов вперед, наклониться. Там, в прохладной тесноте среди контейнеров, молока и майонеза стояла бутылка розового шампанского.       — Сегодня я тоже работаю, так что оставьте и мне кусочек, — Наташа подмигнула, и её круглое лицо стало заговорщицким.       — Кусочек чего? — дверь ударилась о стену. — С Днём Рожденья, что ли!       Миша прямо в зимней куртке подгреб меня к себе и стиснул в медвежьих объятиях. Его борода покрылась инеем на улице и теперь таяла прямо мне в плечо. Впрочем, как и его шапка мне в ухо. Дыхание перехватило. Я даже не успел ощутить положенной для такого момента концентрации радости, как он меня отпустил и похлопал по плечам.       — Счастья, здоровья, дешёвых семинаров, вебинаров, побольше богатых клиентов и адекватных пациентов, чтоб ассистенты не лажали и всего такого прочего! — он улыбался, и щербинки между его зубов уже не казались мне такими же отталкивающими, как обычно.  — Как отмечать будешь?       — Да как всегда, — я отмахнулся и, стремясь поскорее ретироваться, вышел из ординаторской.       В стационаре запищал инфузомат, и, пожалуй, это был неплохой повод избавиться от общества людей. Как менять растворы, я ещё не забыл.       Терри лежал в своей клетке. Голова на тридцать градусов вверх относительно положения тела. На правом боку, потому что так судороги слабее. Из этого эпистатуса он уже не выйдет, сто процентов. Но его владельцы ещё этого не поняли. Рекомендовать эвтаназию я не могу, исходя из политики клиники. Исходя из своей политики, я бы эвтаназировал его ещё три дня назад, в свою прошлую смену, потому что эпистатус не снимался больше суток. Да и бедняга не дёргался, как бешеный, только на пропофоле. Который сейчас кончился.       Я выключил прибор. Губы йорка дергались. Лапы стали медленно вытягиваться. Голова медленно запрокидывалась. Децеребральная поза во всей своей красе, скоро она станет достойной запечатления в книжках. Вслепую нашарив шприц с дормитором, я ввел ему половину дозы. Пока должно хватить. По крайней мере, часов до десяти.       — Терпи, ты же мужик.       Шерсть его свалялась и слиплась, несмотря на то, что была коротко стриженой. Терри обмочился, и почти что оранжевое пятно расползлось под ним. Почки решили попрощаться раньше мозга. В целом, неудивительно. Может, он умрёт именно от почечной недостаточности, если мы не поможем ему раньше.       — Всем привет! Привет! — раздалось из коридора. Ближайшие полчаса это будет слышаться часто. — Там с кошкой сидят. Пусть сидят, у нас пересменка.       Сколько раз уже предупреждали, что с половины девятого до половины десятого никто не примет? Каждый день найдется кто-то, кто придёт как раз в это время и будет требовать приёма. Впрочем, ничего из аптеки мы тоже не продаем с восьми вечера до восьми утра, но в два часа ночи найдется человек, у которого кончился корм, который нужен ну вот прямо сейчас, срочно. Людей не изменить по большей части. С животными чуть проще. Они хотя бы не умеют разговаривать. Если бы эта овчарка могла говорить, то мы бы не могли работать при таком отборном мате.       Я подошёл к его клетке и присел на корточки. Пёс ощерился, и кожа на его морде собралась в складки, как это бывает у волков. Уши прижались к голове. Понимаю. Страшно, больно, одиноко. В общем-то, наши с ним состояния похожи. Разве что мой член на месте, хоть это никак и не спасает ситуации.       — Эй, Рик. Рики, малыш, — он вскочил, и из его горла вырвалось низкое угрожающее рычание. — Это тебя сегодня ещё не обрабатывали, мальчик.       Я встал и пошёл в розовую смотровую, куда постепенно стекались ночная и дневная смены.       Это небольшое помещение: розовые кафельные стены, шкаф с препаратами, смотровой стол, под которым на полке меховушки, сварочные перчатки, воротники. На шкафу стопки одноразовых пелёнок. Письменный стол, монитор и процессор. Инфузионный журнал, листок ночной смены с записями о том, кто сколько ел, пил, мочился, срался; листок с долгами клиентов, папка с договорами и пустыми справками. Я привалился задом к смотровому столу. Маша — за монитором, и синеватый свет делает ее лицо болезненного цвета, а следы акне только ухудшают картину. Наташа — около двери в рентген, уже почти готовая к выходу, осталось только пуховик надеть. Миша около шкафа. Лиля листает ленту в телефоне. Наконец зашли Сима с Настей, и пересменку можно считать открытой.       На самом деле, это редко напоминает врачебный консилиум, где собираются специалисты и с умным видом и кучей терминов заводят разговор о больном. Это больше похоже на дружеские посиделки, только без пива, но с теми же матюками и шутками (порой очень низкими). Иногда пересменка доходит до обсуждения того, какой пеньюар выбрать ассистентке, чтобы порадовать мужа. В клинике очень околосемейные отношения.       Так что и в этот раз обошлось не без шуток про член Рика, но с детальнейшим обсуждением того, что же делать с его уретрой. Говорили и о моём Терри, обсуждали его владельцев. Особенно хозяйку, которая на первом приёме то заливалась слезами, то материла нас так, что даже Наташа-ортопед могла бы покраснеть, услышь это. Говорили о том, как же всё-таки кормить птиц, которых привозит батюшка. Всё-таки с пинцета они не едят даже вкуснейшие размороженные куриные сердечки. А заталкивать в них эти сердечки тоже не вариант. Мимо прошли практикантки, обсудили и то, что им можно начать доверять разводить растворы. Хотя у меня они уже с неделю как этим занимаются. Обсудили тех, кто записался ночью. Обсудили всех стационарных животных. И как раз в девять закончили.       — С Днём тебя, — Симин низкий голос как всегда успокаивал, она обняла меня и, тепло улыбнувшись, пошла на приём. За ней настала очередь всех остальных, кто не поздравил, и мне оставалось только стоять столбом, улыбаться и отвечать на объятия и поздравления.

***

      Я сидел за столом серой смотровой и смотрел на хозяйку Терри. Высокая ухоженная блондинка. На ней пушистый белый свитер, колье с какими-то голубыми камнями, короткая кожаная юбка, несмотря на холод, капроновые колготки и модные сейчас плотные чулки. Она может себе позволить, она на авто. Ее светлые волосы вьются строго так, как нужно, и послушно опускаются на плечи красивыми локонами. Так приходят не на повторный приём к ветеринарному неврологу, а на свидание или хотя бы на работу.       — Можно же хоть что-то сделать? — закусила губу и выжидающе смотрит на меня серыми глазами. Ухоженные тонкие пальцы перебирают ремешок сумочки, в которую вряд ли поместится даже кошелек.       — Все, что можно сделать, мы уже делали и делаем. Но лечение не имеет эффекта. К тому же Терри не выходит из эпилептического статуса. Вчера брали биохимический анализ крови, и, судя по данным, у него начали отказывать почки. Состояние печени не лучше. Пока что более-менее держится только поджелудочная, но ночная смена передала, что он перестал удерживать уровень глюкозы крови. Глюкоза постоянно падает. А гипогликемия вызывает дополнительные судороги. Мы, конечно, пытаемся её поддерживать, но…       — А если это была бы Ваша собака? — перебивает. У меня бы не было такой собаки. Нет, слишком злобно, давай, Некит, надо что-то подобрее сказать.       — Это сложный вопрос. Всегда тяжело на него отвечать. В любом случае, я не могу Вам взять и сказать: «Давайте проводить эвтаназию». Это всегда должно быть Вашим решением и ничьим больше. Но говорю Вам открыто: Терри на грани жизни и смерти, и только терапия, которая сейчас проводится, как-то его удерживает на стороне жизни. Без терапии он быстро погибнет. С терапией — проживет какое-то время. Может быть, сегодня ещё протянет. Может быть, нет. Может, доживет до конца недели.       — Давайте попробуем? — она подалась вперед и заглянула мне в глаза с надеждой, которую я ненавижу. Особенно сейчас.       — Попробуем терапию? — уточняю, хотя прекрасно знаю ответ. Она кивнула. — Давайте. У вас осталось пятьсот рублей на сегодня. Сможете пополнить сумму сейчас?       — Да, конечно, всё, что нужно, — она торопливо закивала, а я мельком глянул в монитор, чтобы посмотреть её имя и отчество.       — Тогда, Екатерина Валерьевна, проходите на регистратуру. Нужно будет ещё взять паштет на Терри. Скажете регистратору? — она снова кивнула, и я попытался ей улыбнуться.       Эти разговоры самые трудные. И они не становятся легче, сколь долго ни практикуй. А уж если они повторяются почти неделю на каждом повторном приеме, как с Терри… Вздохнув, я откинулся на спинку стула и отправил карту Терри к регистратору, чтобы та смогла провести манипуляции. Отвратительно.       Я уже почти зашел в ординаторскую, чтобы поставить чайник, как раздалось «Реанимация!». Тут уже не думаешь.       — Терри! — я вытащил из шкафа ящик с реанимационным набором. Миша вытаскивал шприцы. Сима вместе с инфузоматом тащила Терри на смотровой стол. — Апноэ, брадикардия. Масса — кило триста.       — Давай адреналин, декса внутривенно, — расправив ларингоскоп, я уже залез ему в рот, чтобы вставить трубку. — Сердцебиение?       — Есть, — отлично. Слизистые рта уже синюшные.       — Трубку, — по желобу ларингоскопа я принялся вставлять трубку в трахею. В нос ударил смешанный запах резины и слюны, отпечатавшийся в памяти ещё с детства, когда мне делали гастроскопию. Трубка вошла. — Подушку. Дыши.       Я отошёл на шаг. Миша нажимал на мешок Амбу, Сима слушала пса, перемещая головку фонендоскопа по груди, а потом подняла на меня глаза и медленно покачала головой.       — Ещё адреналин, — взяв готовый шприц, я проверил наличие воздуха и согнул переднюю лапу йорка, приложив её к груди. Прямо под локтём должно быть сердце. Игла проходит между ребер. Я потянул поршень на себя, и в раствор адреналила полилась красная кровь. Нажал. Извлек. Отошёл. И Сима снова нависла над ним с фонендоскопом.       Время текло бесконечно. Она снова покачала головой.       — Пакуй его.       В ординаторской я надел заношенную всеми куртку, взял сигареты и ушел на крыльцо заднего двора. Там был стул и бегал Арчи, старый малинуа. Неплохая компания.       На фоне белого снега, засыпавшего двор, его светло-рыжая шкура казалась ярче обычного. Он был худ, болен, возраст сделал его морду почти серой, но по двору носился весьма бодро и приставал ко всем сукам и женщинам, что имели неосторожность попасть ему на глаза. К мужчинам он был равнодушен, а с кобелями был готов драться до смерти. Отказник, которого почему-то не усыпили. Летом он болел, и Аня собрала все растворы, какие оставались от выписавшихся. Влила его. Умирать пес передумал.       — Привет-привет, — Арчи обнюхал меня и продолжил сновать по двору, помечая территорию. Видимо, из вольера его выпустили совсем недавно. Было холодно. Снег под его струёй плавился, а от самой неё исходил пар. Двор в желтых пятнах мочи вряд ли будет выглядеть так же сказочно.       Дым заполнил грудь, и через семь секунд мне полегчало. Это, конечно, не совсем честно, это жульничество — использовать никотин. С другой стороны, никотин действует как антидепрессант, а подобная штука без рецепта мне сейчас нужна. Жаль пса. Я, конечно, не люблю мелких собак, и при жизни он был довольно мерзким по характеру, но он долго мучился, а этого нельзя желать никому. В голову лезло воспоминание о первой смерти пациента в моей практике.       Было давно. Я обычный терапевт. Кошке всего три года. У неё отек легких. Терапия с переменным успехом уже три недели. В тот день ей даже стало лучше, она снова рычала и бросалась на стекло кислородки, когда мы проходили мимо или останавливались, чтобы поменять раствор. Я расписывал растворы для нового пациента, когда она затихла и стала кашлять. Через пару минут — розовая пена изо рта и носа. Ещё через пару — конвульсии. «Хватит уже терпеть!», я вытащил её из камеры и попросил пропофол. Ксюша, да, кажется, её так звали, успокоилась от этого сонного молочка. Теперь лидокаин. Прямо в сердце. Почему-то с первого раза я не попал. Ввел лидокаин. Она изогнулась дугой, запрокинув голову так, что макушка почти касалась спины. Или мне так показалось. «Всё скоро кончится, малыш. Всё хорошо». Даже когда мышцы расслабились, сердце ещё билось, и я ввёл в него десять кубиков воздуха. Ксюша выгнулась в последний раз. Её вырвало кормом. И она ушла.       Паковал я её сам. Помимо содержимого желудка, из неё вышли моча и кал. Смерть отвратительна. Позже вечером, уже закоченевшую доставали её из морга на вскрытие, и она мало походила на ту злобную серую кошку, которую я клал в стационар. Это был кусок мяса, затянутый в кошачью шкурку. В тот момент во мне пропала всякая романтизация смерти и самоубийств. Смерть отвратительна. В любом её проявлении.       — Ты как? — Миша положил мне руку на плечо. В другой руке он держал желтый пакет с надписями «Биологические отходы», видимо, собирался отнести Терри в морг.       — Нормально, — я затянулся ещё, но теперь кайф ослаб. Впрочем, кайф первой сигареты никогда больше не повторится. Все наркотики в этом похожи. — Еще не звонили по нему?       — Ты должен позвонить, ты же знаешь, — Миша вздохнул. — Я выпишу её телефон для тебя.       — Лучше её мужа. Сделаешь? — он кивнул и пошел в пристройку, где стояла большая морозильная камера литров на двести. Морг. Сигарета быстро кончилась. Я растер покрасневшие ладони, подышал на них и зашел в клинику, чувствуя себя немногим лучше. Миша принес телефон через пару минут, и я закрылся в ординаторской, чтобы совершить один из самых неприятных видов звонков.       Гудки. Диван в очередной раз казался дико неудобным. Я скинул слипоны и устроился на нем с ногами. Щелчок.       — Здравствуйте. Можно Сергея Михайловича? Это из ветклиники беспокоят.       — Он слушает, — голос заранее усталый. Надеюсь, хотя бы не будет орать и угрожать клинике и мне лично.       — Терри стало хуже буквально двадцать минут назад. Остановилось дыхание. Мы пытались реанимировать его, но безуспешно. Он умер, — я замолчал и весь обратился в слух.       — Ясно. Мне надо что-то доплатить?       — Нет. Будете забирать тело, прощаться, оставлять на кремацию? — проговорил я, чувствуя, как сердцебиение приходит в норму. Мужчина кашлянул.       — Поговорю с женой. Мы приедем вечером.       — Хорошо. Всего доброго, — дождавшись от него ответа, сбросил звонок и упал спиной на диван. Есть пара минут, чтобы успокоиться, а потом нужно идти в стационар, забивать накладную, заказывать пиццу. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Раздался стук в дверь.       — Заходите!       Я сел и растёр лицо всё ещё прохладными ладонями.       — Звонила Татьяна Санна, — Сима привалилась плечом к дверному косяку. — Завтра у тебя будет ассистент. Позвонил?       Я кивнул.       — И как оно?       — Почти идеально. И, конечно, больше она ничего не сказала? Как всегда.

***

      — С Днём Рожденья! С Днём Рожденья! С Днём Рожденья! Ура-а-а!       Улыбаясь и чувствуя себя возмутительно счастливым, я стукнулся со всеми своей новой кружкой «Выдающемуся неврологу от благодарных пациентов» со всеми и сделал глоток шампанского. Не мой напиток, но девочки старались, выбирали. Вокруг стоял радостный шум. Практикантки караулили стационарных животных, одна сидела на регистратуре, вдруг кто-то придет. Хотя сейчас по времени пересменка.       — Первый кусок имениннику! — провозгласил Миша и открыл коробки. — Рви!       Я взял от своей любимой пиццы с морепродуктами и откусил, наблюдая за тем, как все суетятся и подбирают себе самый лакомый кусочек. Наташи, ночной фельдшер и регистратор, спорили на чьём телефоне камера лучше, чтобы сфотографироваться. Это было мило. Правда, для полной картины не хватало Кости, танцующего на столе, упившегося Максата и прочих радостей корпоратива. Празднование было недолгим, мы перефотографировались, и я пошёл на остановку, пытаясь переварить сегодняшний день как следует.       Завтра у меня будет ассистент. Либо только что закончивший универ юнец, либо терапевт, который решил стать неврологом. Ошибочное решение. Ну, отговаривать не буду.