Мальчик и его фестрал

Бабушка Снейп умерла летом. Вот только что стояла у плиты и, ворча что-то себе под нос, помешивала овощное рагу в громадной булькающей кастрюле, а Северус, сложив руки на коленях, сидел на старой деревянной табуретке, болтая ногами. Ему не терпелось пойти гулять, но… — Сначала обед, — строго сказала бабушка Снейп. Северус не то чтобы боялся свою единственную бабушку (бабушку и дедушку Принц он никогда не видел, хотя и догадывался, что где-то далеко-далеко они все-таки есть), но старался не злить ее без нужды. Бабушка Снейп была сторонницей суровых методов воспитания детей и при случае могла отвесить основательный шлепок по мягкой части тела или звенящий подзатыльник — по твердой. Поэтому вместо того, чтобы бегать, как все другие мальчики его возраста, по деревенской улице или бродить по пахнущему листьями и травами лесу, он сидел на кухне и ждал, когда приготовится рагу. Бабушка Снейп всегда подходила к вопросам кулинарного священнодействия очень основательно. Возле плиты она напоминала Северусу тех сказочных колдуний из сказок, о которых читала ему мама: два помешивания длинной металлической ложкой в одну сторону, три — в другую. Два — в одну, три — в другую. И никогда наоборот. — Почти готово, — сказала бабушка Снейп, когда Северус стал уж слишком откровенно ерзать от нетерпения на своем деревянном насесте. Два — в одну сторону, три… Ложка брякнула о край кастрюли, а сама бабушка Снейп стала медленно оседать вниз, пока ее голова как-то странно глухо не ударилась о надраенный до блеска пол. Северус бросился к ней, чтобы поддержать, но не успел — кухня оказалась слишком большой или, может быть, он бежал слишком медленно… Бабушка Снейп лежала на полу, неловко подвернув под себя правую руку, глядя в потолок совершенно неживыми (это он понял сразу) черными глазами, а на обнажившихся из-за задравшейся во время падения синей юбки ногах почему-то стали отчетливо видны голубые ниточки выступающих вен. Наверное, нужно было что-то сделать, кого-то позвать — хотя бы ту же тетю Гэрриэт из соседнего дома, но Северуса вдруг охватил самый настоящий ужас: если кто-то узнает, кто-то увидит… они обязательно решат, что это натворил он — отнял жизнь у бабушки Снейп своим мерзким колдовством. Потому что — так уж повелось — у них в семье во всем был виноват он, мерзкий урод, Северус. А значит… У него хватило мозгов не выбегать из дома в разношенных тапочках, тем более что на улице с утра прошел дождь, оставив на разбитой дороге грязь и лужи. Поэтому Северус натянул на ноги бабушкины резиновые сапоги (своих у него сроду не было), накинул старую мамину красную куртку, висевшую на вешалке у входа, и побежал. Бежал он долго, сколько хватило сил, в единственное место, обещавшее хоть какое-то подобие укрытия и безопасности — он бежал в лес. Наверное, небольшой лесной массив, чудом не вырубленный на окраине городка, мог показаться дремучей чащей только совсем маленькому мальчику, но Северусу представлялось: стоит ступить под сень деревьев, зарыться во влажный мох у корней, свить шалаш из гибких веток — и все будет хорошо. Никто его больше не найдет, никто не обвинит в смерти бабушки Снейп, никто не назовет чудовищем. Но, похоже, испытания не желали оставлять в покое Северуса Снейпа. Едва он плюхнулся на землю, вжимаясь лопатками во влажную кору своего любимого дуба, увитого густыми плетями «девичьего винограда», и приготовился наконец заплакать, как понял, что его опередили: в лесу уже кто-то плакал. Плакал жалобно и тоненько, как-то… странно, словно не совсем по-человечески. Во всяком случае, именно так эту неправильность объяснил сам себе Северус. Любой нормальный мальчик тут же сбежал бы от непонятного звука, раздающегося в лесу. Но Северус не был нормальным мальчиком: он был ублюдком, чудовищем. Из-за него умерла бабушка Снейп. И он пошел на звук. Влажные ветки хлестали по лицу, капли воды скатывались за шиворот и в слишком большие для его тощих ног резиновые сапоги. Мокрая трава оплетала щиколотки, мешая идти. Когда Северус добрался до поляны, ему хотелось только одного: немедленно оказаться дома, в тепле. И пусть мама ругается, а папа с мрачным видом выдергивает из брюк широкий старый ремень — зато там сухо, а после неизбежного наказания можно будет забраться в постель, укрывшись с головой одеялом, и там, в неверном свете карманного фонарика, дочитать книжку про мальчика Нильса, путешествовавшего с дикими гусями. Хотя мама не одобряла книжек, написанных магглами, а папа — вообще любых книжек, но у бабушки Снейп на чердаке обнаружился целый деревянный сундук, набитый потрепанными бумажными изданиями самых разных детских историй. Некоторые даже были с картинками. Северуса не переставал мучить вопрос: неужели его отец в детстве тоже читал эти чудесные сказки? А если так, то… почему он вырос в такого страшного взрослого? Возможно ли, что в книгах ему нравились только разбойники и злодеи, а вовсе не герои, спасающие мир? Так и вышло, что, задумавшись о своем, Северус почти споткнулся о того, кто плакал. Кто-нибудь другой на месте Северуса мог бы сказать, что существо, обнаруженное в неглубоком овражке с протекавшим по его дну ручейком, было потрясающе уродливо. Кто-нибудь другой, но не Северус. Северус и сам был потрясающе уродлив — и отлично знал об этом. Отец, порой по десять раз на дню объяснял ему все омерзительные недостатки его внешности: слишком длинный нос, слишком черные глаза («В проклятую ведьминскую породу твоей матери!»), слишком тонкие для мужчины руки и ноги, мерзкие патлы вместо нормальных человеческих волос. Ирония судьбы (если бы Северус знал тогда такое выражение) заключалась в том, что у существа все было почти в точности так же: вытянутая черная морда с горбинкой, напоминающая то ли лошадь, то ли дракона, зубчатый хребет, крошечные, какие-то ужасно нелепые крылья, длинные костлявые ноги, заканчивающиеся копытами, хвост, состоящий, похоже, из простого набора голых позвонков. И совершенно белые глаза без зрачков. И зубы. Полная пасть острых зубов. Вот с этими-то зубами Северус имел все шансы познакомиться очень близко: они весьма агрессивно лязгнули возле его обутой в бабушкин сапог ноги и только каким-то чудом не оставили дырок в черной блестящей резине. Правда, на эту попытку, казалось, ушли все силы странного существа. Свет в глазах погас, а голова устало опустилась на кочку, покрытую какими-то глупыми желтыми цветочками. — Эй! Ты чего? — спросил Северус, изо всех сил стараясь скрыть дрожь, охватившую его при виде странной находки. — Я же пришел тебе помочь. Морщинистые веки существа дрогнули, над глазами приподнялись неожиданно мохнатые черные ресницы. «Уходи. Я тебя не звал», — прозвучало в голове. Северус нахмурился. Всем известно: слышать не произнесенные вслух слова — не к добру. А уж если ты при этом разговариваешь с каким-то неизвестным зверем… Звери ведь не говорят? Или как? «Сам ты зверь! — тут же возник возмущенный ответ. — Я не зверь, я фестрал!» «А… кто такой фестрал?» — Северус решил, что раз его мысли читают с такой легкостью, то и напрягаться, проговаривая их вслух, совершенно не стоит. «Фестрал… это фестрал. А ты совсем глупый!» — глаза фестрала устало закрылись. «Я не глупый, — обиделся Северус, опускаясь рядом с лежащим фестралом на поваленный ствол, — я маленький». «Я тоже маленький», — сообщили ему спустя пару минут. Лишь сейчас Северус заметил очевидное и мысленно дал себе подзатыльник — не хуже отцовского. Фестрал и вправду походил на детеныша: крохотный, хрупкий, нескладный. Трогательный. Северус подумал, что не отказался бы завести дома подобного питомца. Только вот отец ни за что не разрешит. Стоит вспомнить о печальной участи котенка, которого Северус где-то пару лет назад притащил домой с одной из окрестных помоек. Сердце привычно сдавило болью. Мертвый котенок до сих пор иногда заглядывал к Северусу в сны. Хотя это и было ужасно глупо. Нет, взять фестрала домой — это явно не выход. Северус зябко поежился. «А где твоя мама? Раз ты маленький, у тебя должна быть мама». «Моя мама умерла, — грустно сообщил малыш. — Вон там. Я шел… шел… Но я еще очень плохо умею ходить…» Северус посмотрел в указанном направлении, но ничего не увидел. А проверять не стал. Вдруг там и правда лежит… мертвая мама этого малька. Северус еще не отошел от смерти бабушки Снейп. На сегодня с него было довольно. «И что с тобой делать?» — он не ждал ответа, просто взял и подумал. «Я позову, и за мной прилетят». «Кто прилетит?» «Наши. Наши прилетят». «А как ты их позовешь?» «Ты все-таки совсем глупый! Так и позову — как с тобой разговариваю. Только…» Кажется, он снова собирался плакать: черный нос-клюв сморщился и жалобно засопел. «Чего еще?» «Они меня здесь не найдут. Им сверху не видно. Нужно куда-то на открытое пространство…» Северус вздохнул: бросать фестрала в темном сыром овраге не хотелось. Тащить куда-то — не было сил. Северус и сам бы сейчас с удовольствием очутился бы у кого-нибудь на руках. Он вспомнил любимое словечко бабушкиной соседки, тети Гэрриет: «Гипотетически». Вот. У кого-нибудь большого и сильного — гипотетически. Но если такого не нашлось для самого Северуса, то лично он мог стать большим и сильным для этого испуганного малыша. Кто-то же должен. И Северус, вздохнув, сказал: — Я тебя отнесу. Тут есть неподалеку пруд. А перед ним — поляна. Тебя увидят те, кто прилетит. Поднять фестрала на руки оказалось непросто. Костлявый и почти воздушный на вид, он весил гораздо больше не только котенка, но и раскормленного до невозможности толстого рыжего кота тети Гэрриет. Но Северус, поднатужившись, все-таки справился с поставленной перед собой задачей. Гораздо труднее пришлось, когда настало время штурмовать пусть и довольно пологие, но мокрые и скользкие после дождя скосы оврага. Если, спускаясь, Северус их, можно сказать, и не заметил, то теперь они представляли из себя совершенно непреодолимое препятствие. Несколько раз он спотыкался и падал, почти придавив фестрала своим телом и опасаясь — вполне заслуженно — получить за такое небережное обращение либо удар копыта, либо укус острых зубов. Но, на удивление, малыш вел себя кротко и молча сносил все неудобства, словно понимая, что ему и впрямь пытаются помочь. А разве можно кусать тех, кто оказывает тебе помощь? Наконец они выбрались из проклятого оврага, и счастливый Северус поволок фестрала сквозь лес к пруду. Малыш тяжело висел у него на руках, изредка оглядываясь по сторонам, словно любопытствуя, куда его занесла судьба. Ему явно было неудобно от подобного способа передвижения (Северусу бы совершенно точно было бы неудобно, тащи его вот так какой-нибудь… великан), но он терпел: не скулил, не плакал и даже не сопел. — Ничего, — шептал ему Северус. — Ничего… Уже скоро. Разумеется, все оказалось совсем не скоро: еще пару раз он порывался упасть и с трудом удерживал равновесие, однажды пришлось положить малыша на землю — руки начали разжиматься сами собой от усталости. Но в конце концов он дошел. На опушке леса, среди каких-то облезлых, почти безлиственных деревьев, серебристо блестела поверхность заросшего осокой и камышами пруда, отражая проплывающие над ним облака. — Вот тут тебя точно заметят. Давай, зови! — сказал Северус и опустился на землю рядом с фестралом. Ему почему-то представлялось, что сейчас должны зазвенеть какие-то небесные нити, затрубить трубы, короче, прозвучать некий громкий звук. Зов. Крик. Хоть что-то. Но… Ничего не прозвучало. «Ты их позвал?» — подозрительно поинтересовался Северус, огорченный обманутыми ожиданиями. «Позвал. И они услышали, — отозвался малыш, укладывая свою костлявую голову на черные от грязи северусовы колени. — Скоро будут здесь». «А… я смогу тебя позвать? Ну… Потом, когда ты подрастешь?» Ему показалось, что фестрал улыбнулся. «Конечно сможешь. Ты же мой друг. Позови — я тебя услышу». «А… как?» «Просто так, внутри себя. Как сейчас разговариваешь со мной». Мокрый черный нос с удивительно живыми подвижными ноздрями доверчиво ткнулся в раскрытую ладонь Северуса. Так они и сидели на берегу пруда, глядя, как над водой сгущаются сумерки. Один раз Северусу пришлось сбегать в кусты. Очень хотелось пить и есть, но он молчал — наверняка, малыш-фестрал тоже был голоден. Когда последний рыжий луч погладил зацепившуюся за кроны деревьев нерасторопную тучку и все-таки погас, а на небе стали появляться звезды, откуда-то издалека послышался шум. Фестрал поднял голову. Уже через миг над ними взбивали воздух большие черные крылья.