Жених не узнает

Истинная причина нервозности Ивана, связанной с обнаружением Гилом «тайной комнаты», становится ясна лишь через пару дней. Желание выяснить это проскальзывает в разговор плавно, но слишком заметно, когда Байльшмидт уже почти засыпает, вполне удобно устроившийся в объятьях любовника. Гил не хочет думать над зудящим где-то на грани сознания предчувствием, мешающим сну, но всё же переспрашивает об этой недоистерике Ивана. - Одно лишь прикосновение к ним может сжечь тебя. Они питаются прахом, и привлечение внимания – это их способ охоты. Спокойной ночи. Разумеется, ни о какой спокойной ночи после такого мечтать и не приходится. Гил успокаивается лишь после того, как Иван раз десять повторяет, что неудачно пошутил. Но неприятный осадок стереть невозможно. Слишком уж многое объясняет эта «шутка». К примеру, почему же тот день всё-таки становится своеобразным переломным моментом для их взаимоотношений. Ага, теперь всё ещё более странно. Если до этого Иван – Ваня – избегал общения с Гилбертом, то теперь его почти не унять со всеми этими разговорами о самой обыденной ерунде, случайными прикосновениями и даже совместным сном. Как будто на смену нелюдимому капитану пришёл совершенно иной, лёгкий характером человек. И этот иной человек нравится Гилу куда больше. Да и сам Гилберт теперь воспринимает всё несколько иначе. Неловкость куда-то испаряется, сменяется вовсе абсурдным для всей этой ситуации комфортом. Пожалуй, Гила даже забавляет этот интерьер «под старину»: отсутствие новейшей мебели, голографического интерфейса, псевдодеревянная обивка помещений-комнат. Этот корабль скорее напоминает дом века, этак, двадцатого или двадцать первого. По крайней мере, изнутри. Есть в этом какое-то смутное, неявное очарование, как и в его капитане. - Почему ты не купишь себе корабль поновее? – спрашивает Гил в один из вечеров. Они с Ваней сидят перед панелью управления со всеми теми мудрёными древними кнопками, значений которых Гилберт не сможет назвать даже примерно, сколько бы Иван их ни нажимал и ни объяснял. Слишком много кнопок. Слишком. - Зачем? – удивлённо откликается любовник, чуть повернувшись к нему, но всё же не отрываясь от панели, по всей видимости, являющейся то ли неисправным радаром, то ли такой же неисправной панелью диагностики состояния корабля – за всё то время, что Гил сидит на подлокотнике кресла, она ни разу ни о чём не оповестила. - Этот уже морально устарел. Да и не только морально. Сколько ему: сто пятьдесят? Двести?.. - Зато я сам его починил. Столько времени на него потратил, что он теперь полноправный член семьи. В голосе Вани слышится нежность, которую даже с огромной натяжкой не назвать наигранной. Не будь эта железяка кораблём, Гил бы даже сказал, что говорит о своём «члене семьи» он далеко не с платонической любовью. Нет, это не ревность (ну, разве что, совсем чуть-чуть), но приятного в этом как-то уж совсем не ощущается. - Нда, клиника. - Хоть ты и язва, но всё равно нравишься Бродяге, – притворно ворчит Ваня, с преувеличенным интересом склоняясь над всё той же неизменной панелью. - Кому? Погоди-ка, ты имеешь в виду свою развалюху?.. – нет, ну это уж совсем никуда не годится: давать имя кораблю! «Бродяга» – а чего ж не «Любимый», «Солнышко» или «Лапулечка»? - Не называй его так, – бормочет любовник. – Он обидчивый. - Нет, я, конечно, многое понять способен, но не это. Вань, это корабль. Средство передвижения. - Скучный ты, – ворчит Ваня, с преувеличенным интересом разглядывая недорадар, на котором, естественно, ничего постороннего (да и не постороннего тоже) не отображается. - Да неужели? Гил опускается под приборную панель, оказываясь напротив коленей Вани, и кладёт руки на его бёдра, вынуждая оторваться от созерцания неработающих датчиков. Ему чертовски нравится доводить любовника, сбивать с мысли и отвлекать в самый неподходящий момент. Метеоритный поток, через который они пробираются? Редкостная хрень, перевранная в этих долбанных приключенческо-романтических фильмах. Они не врежутся даже в том случае, если уйдут отсюда совсем – какой-никакой, а всё же автопилот в системе корабля имеется. Пусть он и уворачивается от этих медленно плывущих им навстречу редких глыб. - Мне нельзя отвлекаться... - Так не отвлекайся, – усмехается Гил, насмешливо наблюдая за тем, как любовник нервно, торопливо стягивает штаны и бельё. До чего же он забавен всякий раз: не к месту смущённый, так легко поддающийся провокациям, улыбающийся так нелепо нежно, что невозможно отказать себе в удовольствии поддразнить. - Ну и вредина же ты! – возмущается Ваня, закусывая губу и прикрывая глаза, когда пальцы Гила несколько раз движутся по стволу насухую. - Но Бродяге же я нравлюсь! – в тон ему откликается Гил и касается головки языком, слизывая капельку выступившей естественной смазки, размазывая её вперемешку со своей слюной по нежной коже, получая в ответ тихий стон. Он повторяет это ещё пару раз, обхватывает губами головку, медленно вбирая глубже, и чувствует, как на затылок ложится рука – Ваня окончательно сдался. Отстранившись и проигнорировав недовольное восклицание, Гилберт поднимается на ноги и, нарочито отряхнувшись от несуществующего сора, как можно более небрежно интересуется: - Так что: в спальню?.. Или согрешим в святая святых Бродяги? Любовник резко дёргает его на себя, практически роняя в кресло, к себе на колени, и целует, игнорируя вялые, полушутливые попытки отстраниться. - Не думаю, что он обидится на это, – говорит он почти что шёпотом, несильно прикусывая шею, тут же проводя по укусу языком, и в то же время раздражённо пытаясь стягивать с Гила одежду. Совмещать выходит плохо, но он выглядит до того увлечённым и старательным, что Байльшмидт не вмешивается, с наслаждением наблюдая за этой вознёй. - Но он же, вроде как, обидчивый... Любовник замирает, глядя и выглядя как-то уж слишком, не к месту, серьёзно. Молчит несколько секунд, а после заявляет с улыбкой: - А ты ему очень, очень сильно нравишься. Гилберт ёрзает на коленях, намеренно сбивая весь романтизм момента на привычную пошлую стезю. - Хм... пожалуй, он мне тоже. Чуть-чуть.

***

Гилберт заворожённо разглядывает суматоху, творящуюся за пределами корабля, снаружи, на планете, где они остановились. По словам Вани, вся планета, включая орбитальные пристройки и находящиеся поблизости огромные корабли – самый большой рынок в их галактике и один из крупнейших во вселенной. Центр торговли, куда стекаются все диковинки мира. Жажда взглянуть на это хоть одним глазком сильна, но Гил не совсем идиот – он знает, что папаня ещё в первый день побега позаботился о заинтересованности в его поиске полицейских служб всех мало-мальски пригодных для жизни человека планет. Так что стоит выйти из Бродяги – и всё, прощай, свобода. Прощай, чудак-Ванька, и никаких больше приятностей и пошлостей. Ваня возвращается быстрее, чем предполагал Гил. Пылинок больше нет на корабле – представитель заказчика забрал их на рынке в самой толкучке. Наверняка это именно контрабанда. Какое-то совершенно нетипичное поведение для работника космозоопарка. - Всё. Груз я сдал, так что... Нет желания куда-нибудь сходить? - Желание есть, возможности нет. Моя морда лица наверняка в розыске на этой планете. Папаня постарался. Ваня хмыкает и как-то странно, придирчиво осматривает его, решая что-то для себя. Что именно, Гил смутно догадывается, хоть с выводами и не спешит. Но когда любовник возвращается с грёбаной кепкой и напяливает её на голову Гила, Байльшмидт упирается, как только может. Не столько из страха быть узнанным, сколько из страха быть замеченным в подобной безвкусной древности. Уже лет двести, как их никто не носит. - Пошли, здесь всё иначе, – смеётся Ваня, приобнимая его и подталкивая к выходу. – Обещаю, ничего с тобой не случится, пока я рядом. - У кого-то слишком большое самомнение. - Ага. Огромное, – кивает любовник, обнимая крепче, и шепчет на ухо: – но знаешь, тебя это ничуть не портит. - Ну и зараза ты, – фыркает Гил, отталкивая его от себя. Представители других разумных видов внимание Гилберта не особо привлекают – Гил никогда не был расистом (ладно, давно перестал им быть: ещё со школы, когда сын посла нехило так отбил желание вставлять в разговор неуместные шуточки о внешнем виде и культуре жителей иных планет). Так что, на людей… кхм… гостей планеты он вовсе не пялится. Так, смотрит пару раз украдкой на нечасто мелькавших по телевизору представителей иных разумных видов. Ну не инопланетянами же их звать? Здесь он и сам инопланетянин, так что это как-то нелепо. В такой толпе на удивление легко затеряться. Никто не подбегает к Гилу с криками ни через пять минут, ни через час, и он невольно расслабляется и перестаёт в каждом встречном искать опасность быть обнаруженным. Правда, появляется новая проблема – в такой толкучке он довольно быстро теряется, отстаёт от Вани. К счастью, длится это недолго – любовник находит его, берёт за руку и запрещает отпускать. Должно быть, со стороны это выглядит смешно (ну куда им эта недоромантика?), но пока они вот так вот идут за ручку, Байльшмидт довольно скалится и сам ничуть не менее крепко сжимает ладонь. Знакомых у капитана Бродяги здесь оказывается, мягко говоря, немало. Некоторые останавливают их, заговаривают с Ваней на своём языке или общем галактическом (который Гил, признаться, сначала прогуливал в школе, а после «навёрстывал упущенное» в постели с репетитором и ни черта не понимал, кроме нескольких не вполне приличных фраз, разумеется, не упоминавшихся здесь). Ваня не теряется ни на секунду, тягуче-плавно и тепло отвечает на вопросы. Чёртов полиглот. Есть ли хоть что-то, в чём он не идеален? - И что им всем от тебя надо? – ворчит Гилберт едва слышно, но любовник всё же разбирает его слова. - Это бывшие клиенты. Возможно, некоторые вновь обратятся ко мне. А вон там – возле тканей, видишь?.. Левее, Гилберт, левее – господин посол с женой. Мороз ведёт переговоры с их народом, надеется сбыть крупную партию техники. - И что? – спрашивает Гил, не понимая, к чему тот клонит. - Я всё ещё управляющий, и они меня знают. Так что: улыбайся, когда мы к ним подойдём. - Что-то я не припомню, чтоб твоя морда лица мелькала хоть на одном из каналов, господин управляющий, – нервно произносит Гил, чувствуя грядущие проблемы. Встретить здесь того самого посла, с чьим сыном учился несколько лет – такое себе совпадение, не из приятных. Но может, всё ещё удастся свернуть в позитивное или хотя бы безболезненное русло. - Потому как твоя занимала всё эфирное время, – Ваня расправляет плечи, выпрямляет спину и натягивает ложно-дружелюбную улыбочку. Сплошная фальшь, аж противно. – Улыбайся. - Как будто мы на грёбаном приёме, – ворчит Гил, высвобождая руку и намереваясь скрыться в толпе под каким-нибудь нелепым предлогом. – Я за пивком сгоняю, развлекайся без меня, дорогой. - Стоять, – Иван хватает его за локоть, оставляя синяки, и берёт под руку. Всё с той же убийственной улыбкой он шепчет: – Или я так с тобой позже поговорю, что ты неделю сидеть не сможешь. - Так ты запугиваешь или уговариваешь уйти? – ухмыляется Гил, чувствуя, как любовника это выводит из образа: он либо врежет ему от всей души, либо вышибет из него всю придурь прямо здесь, у всех на глазах, но уже иначе. Ответа не следует, так как фальшивый разговор всё же завязывается. И Гилу определённо везёт: пока Ваня воркует на межгалактическом, всё внимание привлечено исключительно к нему, а никак не к неловко лыбящемуся, как идиот, Гилберту. Даже когда он говорит что-то, указывая непосредственно на Гила, посол лишь мельком скользит взглядом по его лицу, а затем одобрительно (тут ведь нет той же фигни, что и в Болгарии?) кивает. - Ну и что ты ему про меня наплёл? – всё ещё улыбаясь, сквозь зубы спрашивает Гил. Скулы нещадно ноют от непривычного напряжения. – Он ведь узнал меня. И про этот грёбаный брак он тоже наверняка слышал. - Я сказал, что это такая традиция: предсвадебное путешествие, о котором не знает родня. Семьи всё это время пытаются найти беглецов, и если это случится – союз будет несчастным. Он в восторге от этого обычая, пообещал нас не выдавать. - Он принял тебя за внука Мороза? – Гилберт перестаёт улыбаться и удивлённо смотрит на взволнованного любовника. Должно быть, этот маленький спектакль и ему стоил немалого количества нервных клеток. - Можно сказать и так. Гил хмыкает, и тревога начинает медленно отступать. Чтобы окончательно разрядить атмосферу, он шутливо тянет: - Так что же, ты тоже ко мне в женихи набиваешься? Ваня молчит. Он хочет что-то сказать, по нему это превосходно видно, но он всё равно молчит долго и упорно, вновь взяв Гила за руку. Тянет за собой подальше от толпы, подальше от самого центра рынка, куда-то в сторону зданий-магазинов. Но так и не говорит ничего. Да что же с ним опять? Спросить об этом Гилберт не успевает. Стоящий поодаль от всего шума парень – человек, что здесь уже само по себе необычно – замечает их, и Ваня крепче сжимает руку Гилберта и чуть выступает вперёд, загораживая собой, как будто пытаясь защитить. По меркам Гила тот человек не выглядит опасным, скорее жалким: старая, покрытая заплатами и въевшимися навечно пятнами одежда, чумазое лицо, заляпанное какой-то противной чёрной жидкостью. Это... машинное масло?.. Разве механики им ещё где-то пользуются?.. - Ванька! Брагинский! – парень бесцеремонно сгребает Ваню в объятья, оставляя на его рубашке пятна от дешёвого машинного масла – именно того противного чёрного и несмываемого, от которого уже столетие как отказались все, кто мало-мальски уважают самих себя и своих клиентов. – Давненько тебя не слышно. Новый товар от моих конкурентов? Механик бесцеремонно скидывает кепку Гила – Иван едва успевает её поймать – и, подцепив пальцами его подбородок, поворачивает голову, придирчиво вглядываясь в лицо. Гилберт бьёт этого психа по руке и опасливо отступает на шаг, пока ещё какой-нибудь бред не вторгся в мысли этого неадеквата. - Человек, – смеётся Ваня, отчего-то довольный всем этим. - О, прошу прощения, – без капли сожаления бормочет парень, всё ещё недоверчиво косясь на Гилберта. – Вук. - Гил. Протянутую руку Гилберт всё же пожимает, борясь с брезгливостью. Следы машинного масла теперь отчётливо темнеют и на его коже. - Где-то я тебя видел, Гил, – настороженно вглядываясь в его лицо, говорит Вук. – Ты случайно не подрабатывал у госпожи… Ваня громко прочищает горло, вынуждая своего странного знакомого замолчать. - Он впервые здесь. Со мной. Парень растерянно переводит взгляд с Гилберта на Ивана и обратно, удивлённо моргает, будто что-то внезапно осознав, а потом вдруг орёт, что есть мочи: - Эй, Марийка! - Чего ты так вопишь? – девушка, что откликается и подходит к ним, оторвавшись от изучения одного из прилавков, выглядит удивительно опрятно, особенно в сравнении с этим парнем. Красивая и спокойная, она словно его противоположность. – Привет, Ваня, рада тебя видеть. Давненько ты к нам не заглядывал. Ваня улыбается ей и пожимает плечами, переведя взгляд на Гила. А Гил… Ну а что Гил – он внезапно чувствует себя лишним здесь. Встреча старых друзей после долгой разлуки и прочая ерундистика, к которой он не имеет никакого отношения. - Нет, ты посмотри, кого наш отшельник с собой приволок! – всё не унимается Вук, восторженно глядя на неё, пытаясь вытянуть реакцию. Реакцией становится усталый вздох. - Прошу простить моего мужа – его в детстве часто роняли и отбили понимание норм приличия. Мария. Рукопожатие у неё чертовски крепкое. - Гилберт. Гил. - Это ж человек! Живой, всамделишный! Не… - Вук, заткнись, – одёргивает парня Мария, и тот, наконец, смолкает. – Ты купил овощи? - Нет, – он чертыхается, охлопывает себя по карманам и, вытянув несколько белых кристаллов – универсальная валюта вроде той, что в прежние времена считались золото и серебро, если Гил верно помнит историю – вглядывается в оставшуюся позади Ивана и Гилберта шумную суету рынка. – Я мигом! Вы пока в дом. К нам ведь? К нам? - Да к вам, к вам, – смеётся в ответ Ваня и, вновь подхватив Гила под руку, ведёт его следом за Марией, ничего не объясняя. Дом друзей Ивана выглядит… странно. Если конечно «дом» и «странно» можно применить к многоэтажному сооружению, стоящему телепающемуся на шестнадцати механических паучьих лапах где-то на самом краю рынка. Гил не рискнул бы туда заходить. Ваня заталкивает его в подъёмник, не давая даже возмутиться. Изнутри дом выглядит лучше, чем снаружи, но ненамного. В нём прибрано и по-своему уютно, если не обращать внимания на сваленные на столах, тумбах и даже в углах детали от каких-то машин (кучи в каждом углу обведены по контуру мелом и нигде этот хаос запчастей не пересекает границу порядка). Но всё же, бедность хозяев дома бросается в глаза. Гилберт нерешительно стоит на пороге, понимая, что то подобие «праздничного ужина», торопливо появляющееся на столе, для этой семьи едва ли не губительно. - Не вздумай отказывать, – шепчет Ваня, будто прочитав его мысли. – Это их смертельно обидит. Навстречу Гилу выбредает нечто, отдалённо напоминающее то ли робокошку, то ли робособаку, то ли вовсе робопаука. Нечто разглядывает Гила, мигая лампочками сканирует его, пока тот садится за стол, а затем, невесомо цепляясь за ткань штанов своими длиннющими тонкими лапами, и вовсе забирается к нему на колени. Материться Гил не может, лишь отчаянно впивается взглядом в Ивана, требуя объяснений. Но тот и сам лишь заинтересованно разглядывает эту хрень, а после осторожно поглаживает её по корпусу. Внутри хрени что-то зловеще скрежещет – кажется, хрень довольна. - Опять дверь мастерской не закрыл! – ворчит Мария, забирая с коленей творение мужа. – Давай-давай, кыш отсюда. Нечего тебе здесь делать. Робот неспешно семенит прочь на своих несуразно длинных, но при этом тонких, напоминающих паучьи, лапах. Запинается о выкатившуюся из общей кучи гайку (серьёзно: одну-единственную из всех куч в доме! Её ещё найти надо!) и растягивается на полу, недоумённо мерцая лампочками. - Он милый! – восторженно выдыхает Ваня, полностью очарованный. - Нравится – забирай. Никто этих «милых» всё равно не покупает. Мне хоть спокойнее будет, – отмахивается Мария, вновь исчезая на кухне. - Он жуткий. Либо он, либо я, – шипит Байльшмидт, впиваясь в руку любовника и делая «страшные глаза» – безрезультатно. - Этот и так уже отличился: из любопытства в кастрюлю свалился, весь суп разлил и сидел, сканировал. Хоть себя не повредил, и то хорошо, – всё продолжает беззлобно ворчать на робота девушка, проходя мимо. - Да ладно вам, он просто прелесть. Кто хороший мальчик? Иди сюда. Гил, ты ему нравишься, позови ты. - Ещё чего, – фыркает Гил, но хрень смотрит на него. И одного хлопка по колену достаточно, чтобы она вновь взгромоздилась на нём, на радость Ване. – Я не понимаю. Сейчас есть новые, много лучшие материалы, позволяющие создавать точные копии животных. Почему нельзя было собрать механическую кошку, которая выглядела бы как кошка, а не как… это вот? - Нет, и этот туда же! – раздаётся возмущённый возглас вернувшегося Вука. На стол ставится бутылка с непонятным содержимым, а сам он тут же исчезает на кухне и кричит уже оттуда: – Ванька, ты где этого разумного подцепил? Роботы должны быть роботами! Не совсем как люди, не совсем как животные. Отдалённо похожими – да. Но не копиями. Это издевательство над природой, над вольностью её интерпретации! Каждый из них должен быть по-своему уникален. У них есть характер, особенности, капризы. А как называют особенности и капризы у штампованных на заводах? Брак. Их называют бракованными и отправляют на утилизацию. - Не обращай внимания, он может часами говорить об этом, – шепчет Ваня, мимолётно касаясь губами щеки Гила и вновь поглаживая скрипящую хрень. Гилберт чувствует, как едет его крыша. - Нет, ну а кому нужен уборщик с «характером», как ты выразился? – наплевав на все нормы приличия, кричит Гил в ответ. Ванька ржёт – он этого и добивался. – Или повар, не точно следующий рецепту и портящий блюда? - Ты рассуждаешь в точности так же, как и то мудачьё, лишившее меня лицензии, – со злостью, адресованной вовсе не Гилу, а кому-то неведомому, но явно здравомыслящему, сообщает Вук, усаживаясь за стол. – С ними жить интереснее, кому нужно существование по шаблону, на всём готовом? Да за «идеальных» ещё и дерут в три шкуры, они недоступны для большинства. - Они качественные, – вполне логично парирует Гил, но Вук напрочь игнорирует существование логики. - Если тебе нужна кошка – покупай кошку. Не робота-копию. - А если аллергия? – со смешком спрашивает Ваня, украдкой поглаживая уже не хрень, а бедро Гилберта. Гилберт мысленно матерится и просит высшие силы, если они есть, дать ему пережить этот вечер, не потеряв рассудок. - Пей таблетки. Но кошек обижать копиями не смей. Разговор смолкает. Мария возвращается за стол. Готовит она восхитительно, несравнимо лучше капитана Бродяги. Ваня несильно подпинывает его под столом, будто услышав мысли. А может, Гил это вслух сказал, что, в общем-то, без разницы. - Что он вообще умеет? – спрашивает Ваня, уже всё для себя решивший. Даже если хрень может только скрипеть – она пойдёт на Бродягу с ними. Без вариантов. - Исследовать, – довольно сообщает Вук. - А ещё? - Всё. Наверное, – он растерянно смотрит на хрень, решившую вдруг перешагнуть на колени Вани и просканировать содержимое его тарелки. Чем её не устроила тарелка Гила, неясно. Но колени теперь кажутся какими-то неуютно пустыми. – Из того, что я узнал, наблюдая за ним, понятно лишь это. Петь он не может, скрипит только. И с координацией движений у него проблемы. Но он знает, что есть что: попросишь принести его отвёртку – он принесёт, если по дороге не заинтересуется чем-то другим. - Продай мне его, – выдыхает Ваня влюблённо прижимая к себе хрень. Хрень скрипеть перестаёт и косится на Гила не менее влюблённо. Гилберт вздыхает и поглаживает её, чем возобновляет скрипы. - Нет, – изобретатель упрямо поджимает губы и качает головой. А после широко улыбается. – Это подарок. - Вук… Но Вук тут же затыкает уши и громко, перебивая всё же пытающегося заплатить друга, говорит: - Я ничего не слышу! Внезапно дом нехило так наклоняется и единственное, что Гил успевает сделать, это схватить поехавшую по столу тарелку. Иван, Мария и Вук делают то же самое, но намного спокойнее, привычнее. - Херня, а не жизнь. Дом вот-вот рухнет. А не рухнет, так за долги снесут. Поставят один из грёбаных заводов по производству однотипных копий, – вдруг выдыхает парень, наливая в стакан содержимое принесённой бутылки. Иван от предложения выпить отказывается и за себя, и за Гила. - Не ворчи, – Мария ободряюще поглаживает его по руке и поднимается, чтобы собрать опустевшие тарелки. – Переберёмся на Пояс, к моим братьям. Они, может, и не так разбираются в технике, как ты, но зато жизнь там дешевле и работа всегда найдётся. И хватит пить эту дрянь. Ваня, ну хоть ты ему скажи! Девушка уходит, а вместе с ней меняется и выражение лица Вука. Если до этого он пытался улыбаться и хоть как-то сдерживался, то теперь он совершенно угрюм без единого намёка на наличие позитивных мыслей. - Не дрянь – а ракия. Домашняя. Вот ведь заладила: на Пояс, к братьям! Да они тупы, как кирпичи! Им лишь бы наштамповать копий да продать подороже... После ужина на корабль Ивана и Гилберта не отпускают, настаивая, чтобы хоть ночь они поспали в нормальных условиях, а не в дороге. Нормальные условия для Гила это всё же то, что как раз на корабле, но он смиренно кивает даже раньше, чем Ваня успевает ответить. - Что скажешь? – спрашивает любовник, когда закрывает дверь предоставленной им комнаты. «Тут не так трясёт», – говорила Мария, провожая их до двери. - Они странные. И приятные. Но всё же – странные, – честно признаётся Гилберт, садясь на кровать. Хрень Ваня предусмотрительно выставил из комнаты, и теперь она, жалобно скрипя, скребётся под дверью. – Как ты с ними вообще познакомился? - Вук угнал Бродягу. Отключил хвалёную противоугонную систему от «Beilschmidt Inc.» и пригнал к себе на задний двор, чтобы разобрать, – просто говорит Ваня и улыбается. До Гила доходит медленно. Этого никак не могло быть, он, верно, ослышался. - Что?.. - Он гений. Не без тараканов в голове, конечно, но разве истинный гений без них может? Он помог улучшить Бродягу, оснастил его своей защитной системой и… - Погоди, – перебивает его Гилберт. – Отключил?.. Это невозможно! Будь он хоть трижды гением, мой отец сам… - Гил, уймись, – смеётся Ваня, довольный выходкой своего друга. Нет, просто замечательно! Да на этого «гения» впору заявление писать, а этот идиот его в лучшие друзья записал и с его противоугонной системой летает! - Значит, этот газ – его рук дело?.. – непонятно зачем, всё же переспрашивает Гил. Ваня кивает. – И часто система тебе помогает? - Ну, пару-тройку… десятков раз. - Замечательно! – зло выплёвывает Байльшмидт. Интересно, и сколько же он таких «взломщиков» «прокатил»?.. - Гил, ты чего? Постой-ка… Ревнуешь? - Ещё чего. Делать мне больше нечего, как всяких придурков ревновать. Это вообще не моё дело, с кем ты там катаешься и чьи презервативы возишь. Гил удивлённо смолкает. Это должно было прозвучать максимально безразлично, это звучало мысленно абсолютно безразлично, а вслух это произносится нихрена не безразлично. Раздражённо, уязвлённо и ещё хрен знает как, но только не безразлично. Ваня улыбается. Хрень скрежещет под дверью. Всё катится к чертям свинячьим. - Гилберт, – ещё никогда в жизни Гила так не бесило собственное имя как сейчас, произнесённое с такой нежностью и удивлением. – Это «чаевые». Мне порой оставляют разную мелочёвку в благодарность за быструю и безопасную доставку. Это презент от владельца секс-шопа. Где-то была ещё коробка со здоровенным дилдо. - Что?.. – ошарашенно переспрашивает Гилберт. У него явно проблемы со слухом. - Что? – невинно переспрашивает Ваня, невинно хлопая ресницами. Переигрывает, сволочь. – Ты даже не представляешь, какой ты милый, когда злишься. Иди сюда. - Нет. - Почему? – непонимающе спрашивает Ваня, а дом вдруг резко накреняется. Мебель, то ли прибитая, то ли прикрученная к полу, и Ваня, привыкший к подобному, остаются недвижимы, а сам Гилберт теряет равновесие и идёт сюда. Вернее, съезжает прямо в объятья к довольному любовнику. - Он же вот-вот рухнет, – устало бормочет Гил, уже даже не пытаясь вырываться. Этот грёбаный дом явно заодно с Ваней. - Ещё год продержится, – неожиданно серьёзно и даже как-то грустно отвечает любовник. – Вук не станет его сносить или продавать. На достойный ремонт ему тоже не заработать. - К чему ты клонишь? – Гилберт поворачивается, чтобы взглянуть на его задумчивое лицо. Ваня открепляет пояс и протягивает его Гилу. Байльшмидт недоумённо вертит пояс в руках, не понимая, почему он намного тяжелее, чем кажется. Рука Вани ложится поверх его, показывая, где и как надо надавить, чтобы открыть «внутренности». До предела забитые кристаллами. - Всё, что скопил. - Ты хочешь отдать это им? Друзей ты прямо обожаешь, – хмыкает Гил. Это кажется единственно правильным. Не будь Байльшмидт в бегах, он и сам бы… Сам бы. Ага, как же: карманные деньги, выданные отцом – хороша же помощь. - Они мне не друзья, а семья. Я не могу бросить их в беде. Конечно. Но зачем оправдываться перед ним? Чего он ждёт: одобрения, осуждения? Зачем ему вообще мнение Гила, откровенно говоря, далеко не самого лучшего человека? Да и Гил ему никто. Так, попутчик, если можно использовать это слово для их отношений. Гилберт ничего не говорит, разглядывая кристаллы. Их много, с лихвой хватит для этого дома, для этой семьи, но… Почему Ваня не сделал этого раньше? Выглядит так, будто он копил если уж и не всю жизнь, то довольно долго. - Без обид, но… Не маловато ли тут для управляющего? Иван молчит. Молчит долго, и Гилберт жалеет, что спросил. Любовник забирает пояс, встаёт с кровати и пересыпает кристаллы в вазу, недвижимую при наклонах дома. Здесь они и будут лежать, пока Вук и Мария их не найдут, ругаясь на унёсшихся спозаранку, без прощания, гостей. - Эти деньги не имеют ни малейшего отношения к Морозу. Это всё, что я заработал сам, на перевозках. Гил, я должен тебе кое-что сказать, пока не стало слишком поздно. Гилберт вздыхает. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится. Он сам уже обо всём догадался. Не идиот же. - Ты всё-таки возишь контрабанду. - Что? Нет! Возмущается он искренне. И Гилберту сразу становится легче. Глаза слипаются, а впечатления чертовски длинного дня требуют устроить перерыв на сон. - Вань, давай потом, а? Я слишком устал для серьёзных разговоров. Иди сюда. Магия дома на этот раз не срабатывает. Но Ваня идёт к нему сам, без чьего-либо вмешательства. Целует и ложится рядом, крепко обняв.