Сгущая краски

25.

В учительской стоит запах почти больничной стерильности и раздражающего обоняние лавандового диффузора, который притаскивает Полночь в попытке «обуютить» рабочий уголок. В открытое окно тянется свежий воздух, но настолько тонким шлейфом, что делает чуть ли не хуже, растрёпывая нервные окончания на волокна, как нитки. Айзава вгрызается в это раздражение — лишь бы сознание отсекло от мира и собственного монолога, который тащит из недр горла, как нежеланное (необходимое) обнажение души. Слова-причины и слова-обоснования соскребает с языка вместе с кожей, снимая тонкими слоями, как куски бекона на завтрак. Понимающий взгляд Всемогущего дырявит лицо пулей навылет. Концентрат убийственной дозы легкочитаемых эмоций в глазах Символа мира деформируется в снаряд, от которого нет шанса увернуться — только принять и позволить прошить насквозь глабеллу, разворотив затылок. Ощущение выблёвываемых в мозг мыслей, от которых нервы скукоживает, как кошачьи усы над открытым пламенем, подводит Айзаву к поступкам, совершая которые приходится вылезти из скудной зоны комфорта и позволить постороннему влезть туда, где ему быть не положено. Никаких гарантий это не даст, потому что сами по себе гарантии — это миф, придуманный, как какой-нибудь ловкий маркетинговый ход. Но это единственный способ резорбировать хотя бы самую малость страхов, связанных с Нико, магнетизирующей к себе неприятности, как круглосуточно работающий аппарат для МРТ.       — Я поговорю с Тсукаучи, — обещает Всемогущий, придерживая вопросы, которые задавать такому герою, как Сотриголова, точно не следует. — Если ты не против привлечь кого-нибудь из его людей. Айзава скупо кивает, перерабатывая облегчение в положительный отклик, и утрамбовывая его тонким пластом поверх ожидания грядущих проблем с другой реакцией. Гордая Нико будет отвергать. Своевольная Нико будет сопротивляться из чистого принципа. Упрямая Нико будет отшучиваться и убеждать. Но в конечном итоге, вскипевшая до свиста, стеревшая зубы в мелкое крошево ничтожных по меркам Сотриголовы аргументов, примет такой поступок. У неё не будет иного выхода, кроме как принять. Потому что у Айзавы тоже его не было.       — Если это возможно, пусть за ней присмотрит кто-то не из полицейского департамента, — плоским, невыразительным тоном добавляет он, хотя считает, что сама по себе просьба присмотреть за кем-то уже входит в личную категорию «как-то чересчур» — Или, хотя бы, не в форме. Всемогущий — на выходе чистый концентрат понимающих взглядов и амбассадор диалогов без слов, всё ещё пребывающий на том уровне комплексов, где спасённого когда-то мира по-прежнему недостаточно, чтобы уйти на пенсию, — кивает с той самой жестикуляцией, в которой угадывается лёгкий подтекст: «Ты ничего не должен объяснять, и это не одолжение — его не нужно возвращать».       — Устроим. Въевшееся в костяк характера Айзавы обязательство упорно точит совесть идеей обратного. Нужно. Кажется, понимают это они оба. Кажется, поэтому Всемогущий ничего не произносит вслух.       — Тогда полагаюсь на вас. Трескучий поклон ритуала благодарности перегибает позвоночник пополам и сдавливает внутренности в почти спазмическом движении сломанного торса. Ещё одно обязательство виснет ярмом, занимая место параноидальной тревоги за участь Нико. А как иначе? Наверное, «свято место пусто не бывает» даже в таких ублюдских парадигмах, как сознательная внутрянка.

26.

«Дорогой дневник, мне не передать, какая дерьмовая у меня была жизнь»

Холод скользит по полу, как прозрачный, невидимый туман. Пригибается, стелется и ползает от двери к двери, голодно щипая за голые ступни и щиколотки. В тесном проходе между тумбой с полотенцами и стиральной машинкой уместиться выходит только в позе нелепого эмбриона: со скрещенными ногами и прижатыми к груди коленками, на которых лежат ладони с переплетёнными в замо́к пальцами. Взгляд упирается в центр спирали, нарочно утапливающей мысли в мыслях же. Гипнотический цикл вращений туда-обратно гоняет пенную воду, почти растворившуюся в сцеженной насосами воде сине-зелёную капсулу и зебристую блузку с оторванной на груди чёрной пуговицей. … тело подбрасывает и опускает короткими, резкими рывками. Спина, едва прикрытая насквозь сырым чёрно-белым сатином, скользко елозит вверх-вниз… Вся вода из цилиндрической тесноты куда-то пропадает. Вращение ускоряется, приклеивая одежду к барабану из нержавейки. Ножки, несмотря на заглушки, начинают ходить ходуном, подбрасывая в оркестровый шум стирающейся одежды новый звук — стук. … стук-стук-стук — розовые лопатки ритмично бьются об стену… Стиралка шатается из стороны в сторону, как угловатый близнец Шалтая-Болтая. … стук-стук-стук — сердце бьётся везде с такой силой, будто стремится выдолбить себя из её горла прямиком в его. Через жадно, почти вульгарно слипшиеся мокрые рты, выпивающие дыхание друг друга… Уголки губ — саднящих, зацелованных до багровости, — никак не опускаются. Нико склоняет голову к плечу: накатившее умиротворение утаскивает сознание проворно и незаметно, как тёплая неньютоновская жидкость. Не дав шанса посопротивляться даже для приличия. … нежные лодыжки трутся об брюки, стирая тонкую плёнку кожи до розовы и сукровицы; икры задевают расслабленный пояс, каждым движением заставляя тот едва-слышно бренчать крепежами для ножен. Под лобковой костью сворачивается железная спираль, от которой во все стороны брызжут сварочные искры… Продолжая стеклянно пялиться в самое основание химическо-механической мешанины, Нико думает не о вечном, не о бренности бытия, и не о смысле чего-нибудь жизнеутверждающего, а о том, какое всё-таки у Мироздания больное чувство юмора. Настолько же ублюдочное, насколько действительно заслуживающее отдельной ниши в вечернем стенд-ап шоу. Ей столько раз говорили держаться подальше от мужчин-героев. В особенности от героев, рядом с которыми слабнут коленки и кружит голову, ведь у них разбивание сердец — что вторая профессия… Но вездесущее Провидение в ответ на солидарную женскую мудрость воплотило в жизнь такого мужчину, от которого не то, что держаться подальше — на шаг отступить невозможно. И он не образ из сахарных фантазий, которыми так или иначе балуются все люди, чтобы сны были сладкими и воздушными, а настоящий живой человек из плоти и крови. … прерывистое дыхание на полуобнажённой груди оседает слоем густой магмы, укрывая собой вязь крохотных бурых родинок, уходящих муравьиной колонией вниз, под чашечки полупрозрачного бюстье. Нико глушит короткие стоны, сминая, сжёвывая губы до крови, а её мокрые пальцы, вцепившиеся в плечи Айзавы, белеют от попыток не соскользнуть… В понимании собственного желания жить в этой узкой полосе зоны комфорта от одной микровстречи до другой появляется желание вскрыть себе черепную коробку ржавым консервным ножом и отогнуть в сторону, как крышку банки, чтобы убедиться — там, под шапочкой скальпа и теменной кости, всё затоплено и насквозь проспиртовано алкогольным душком из бара. … завлекающий терпко-горький, землистый запах въедается слишком глубоко в слои раскалённой кожи, чтобы сохранять трезвость рассудка. Сумасшествие медленно и настойчиво подталкивает сознание к самому краю пропасти, на дне которой лежит маниакальное, воистину психопатическое желание вскрыть себе грудную клетку и обнять всего Айзаву рёбрами. Врасти в него, переплести их аорты, чтобы в обоих жизнь билась единым ритмом… Ретроспекция и немного медитативной стирки помогают переосмыслить вечер под новым прожектором: это был не секс ради секса, а истерическое, летевшее сломанным лифтом прямиком в шахту, наслаждение друг другом за миг до катастрофы, и оба это чувствовали, даже если не могли понять. … тело трепыхается и трепещет, как ещё живая, приколотая к пробковой доске булавками, бабочка. Нико льнёт сомкнутым ртом к скользкому и солёному стыку между плечом и шеи — Айзава наклоняет голову в сторону, чтобы она не задохнулась. Мышцы сокращаются, бешено колотятся, а в зажмуренных глазах лопаются чернильные пузыри. Размякший и размокший пароксизм стекает по ногам судорогами и слабостью… Отчаянное, отчаявшееся замыкание нейронов друг на друге снесло катушки подъёмных механизмов в головах. Чинить сломанное никто не хотел. Недостатки были мёртвым якорем, сковавшим их в неподъёмное целое и пришпилившим к зыбкому дну. … губы рисуют вязь иероглифов на напряжённой шее, пестрящей синими венами и жилами, в которые хочется впиться зубами и тянуть-тянуть-тянуть, чтобы в конечном итоге повеситься, обернувшись ими, как шарфом. Грудной стон, толкающийся через ссохшуюся гортань, которую Айзава пытается размочить кипящей слюной, вибрирует под её жадным, собственническим ртом. Хватка на бёдрах становится жёстче, запечатывая овальные точки фиолетовыми штампами… Нико вздрагивает, опускает руки, трогает пестрящие синяками ноги, между которыми приятно тянет, и теперь думает, почему-то, о том, в какой же момент завлекательная привычка превратилась в верное, по-собачьи преданное ожидание… всего: встреч, почти всегда односторонних разговоров, касаний и несбыточных надежд. И ей становится не по себе — Хатико на этом сдох. Нико не хотела закончить так же. Но по всем признакам она стремится именно к такому исходу, и не знает, как это исправить.

«Дорогой дневник, кажется, своей дерьмовой жизнью я сломаю жизнь ему…»

27.

Полуденное солнце, повисшее над городом огненным диско-шаром, безжалостно слепит глаза дождём из греющего золота лучей и мириадами отражений: бликами на стёклах, глянцевым сверканием в остатках воды на чищенном асфальте и даже металлическим блеском на десертных ложках. Нико морщится, щурит глаза и опускает с макушки на нос тёмные очки-стрекозы, которые из отстранённого делают её образ стервозно-надменным. В широком плетёном кресле, находясь на летней террасе ресторана за столиком под огромным зонтом, она располагается со всем удобством: перекинув левую ногу поверх правой, лениво откинувшись на мягкие подушки за спиной и с заносчивой аккуратностью держа в руках, укутанных в снобские кружевные перчатки, белую кофейную чашку с аккуратным отпечатком матовой помады на кромке. Бесперебойно щебечущая компаньонка её парадоксально развлекает и утомляет одновременно.       — … если убиваешь убийцу, то кем становишься в итоге? Убийцей же, правильно? Получается, ты превратился в того, кого сам ненавидел. Нет-нет, я против самосуда — это всё равно, что преступление против гуманности как таковой. Нико окидывает девушку долгим, пристальным взглядом. Работа в баре научила её быть терпеливо-молчаливым слушателем, который не задерживает в голове ненужную информацию, если знает, что клиент не вернётся дважды. Она умело сортировала подробности рассказов на те, что можно было без зазрения совести выбросить из памяти за ненадобностью, и те, что стоило бы отложить в ментальную копилку. Отчасти, благодаря этому навыку Нико сейчас способна выдержать вырезку из университетской программы курса геройской социологии, которую так старательно льёт в уши новая знакомая. Пусть Тсукаучи Макото расскажет о гуманности, например, отцу, чьего малолетнего ребёнка растлил и умертвил с особой жестокостью педофил-серийник, которому справедливый суд вынес аж двенадцать лет тюрьмы, сгладив приговор «алкогольным опьянением». Можно прихватить ещё часть про «оставление несовершеннолетнего лица без присмотра».       — Как знать, — она лениво ведёт плечом, мало заинтересованная в обсуждении тонких социальных материй. — Для тех, у кого моральный компас соответствует всем канонам книжных героев — возможно. Но мы-то в реальном мире живём. В нём люди расстаются с человечностью гораздо легче, чем вы думаете. Разумеется, все кодексы и статьи ППдХГ ей известны вдоль и поперёк. Наверное, изначально концептуальный замысел существования героев и злодеев должен был выглядеть, как идеальное равновесие добра и зла в чётко отлаженном механизме общества. Но, как и многие «гениальные» идеи всех руководителей, план был хорош лишь в двух версиях: на словах и на бумаге. Реализация метафизических бредней не то, чтобы подкачала, просто вышла в уже знакомом варианте говна и палок: сваи вбили в болото и на них построили нынешнюю цивилизацию.       — Хотела бы я увидеть, как ты бодаешься на эту тему с моим профессором, — не смущается собеседница, изящно откинув с плеча угольный шёлк волос. — То ещё зрелище вышло бы.       — По итогу которого я бы осталась при своём мнении, — хмыкает Нико, приглушая ответ зубодробительно-сладким карамельным капучино.       — Ни за что не поверю, что такой герой как Стёрка не пытался его поменять, — доброжелательно улыбаясь, Тсукаучи с толикой дознавательской хитрости присматривается к Суо, вылавливая её реакцию в попытке различить правду. — Брат сказал, что просить о таком одолжении абы ради кого не станешь. Значит точки соприкосновения у вас, как минимум, есть. Нико мысленно стонет, возвращаясь к моменту, когда Айзава, воспользовавшись её состоянием сытой растраханности, преподнёс своё видение обстановки потенциальной опасности вокруг её персоны, и твёрдо объявил гениальное решение насущной проблемы. Он, не спрашивал. О, нет (интересоваться мнением в вопросах безопасности — не его стиль работы). Это было безапелляционное решение, которому Нико не пришло в голову сопротивляться в тот момент. На следующее утро в дверь постучалась Тсукаучи Макото — кровь от крови лучшего полицейского в мире — с намерением завести дружбу (и, судя по мотивации Сотриголовы, бить в пожарный колокол при любом намёке на «вляпывание в дерьмо») с Нико.       — У вас тоже. Если вы так просто согласились на эту авантюру. Душа нараспашку — это прекрасно. Но дорого. Порой неоправданно. Чаще всего неоправданно.       — А начистоту? Вы очень близки, да? Ответ задерживается, но отнюдь не из растерянности. Скорее Нико восхищена прямолинейной попыткой докопаться до личного. Новый человек в её окружении похож на шарик аскорбиновой кислоты: снаружи сладко до зубной боли, внутри — токсичная кислятина и тошнотворный привкус горечи. Красота.       — Зависит от того, насколько сильно вас заденет, если я скажу, что это не ваше собачье дело — она даже расщедривается на подчёркнуто-вежливую улыбку, которую тоже приобрела, как дополнительный профессиональный навык.       — Брось, — далеко не обиженно, но с присущим одним лишь женщинам коварством улыбается Тсукаучи. — Не то, чтобы это не было очевидно. Просто интересуюсь, вдруг это игра в одни ворота? Было бы печально. Нико весьма красноречиво изгибает правую бровь, что плохо видно за тёмными стёклами и широкими оправами очков. Уголок губ весело подпрыгивает. Игра в одни ворота? Все игры закончились до того, как был объявлен старт.       — Хотя, не думаю, что это односторонне. Вы с Сотриголовой выглядели, как женатики не первой свежести. Даже мой брат был в некультурном шоке — то ещё зрелище. В молчании, наверное, прозорливая Тсукаучи слышит больше, чем Нико может сказать. Женатики…

«— Нико, смотришь в оба глаза. И поставь на экстренный вызов Тсукаучи вместо Мадам... не смотри так — это временно. Видишь на горизонте упыря — жмёшь кнопку, а не выслушиваешь, как клиента в баре.

— Может, мне ещё пищалку повесить на брелок и шокер с перцовкой в сумочку положить?

— Надо будет — повесишь и положишь.

— Умоляю — я же не дочь президента.

— Нико.

— … Ладно, я поняла.»

Семья. Взгляд сразу цепляется за одну, прогуливающуюся по другой стороне улицы — мать, отец и двое карапузов. Хоть сейчас в рекламу сухих завтраков или зубной пасты. Семья? Господи, смех, да и только! Ей-то откуда знать? В этой части жизнь значительно проседает — у Нико нет семьи. Брат? Он тоже ничего об этом не знал. Они держались друг за друга, потому что больше никого у них не было. Потому что мир, в котором их бросили, был против них двоих. Всё, что у неё есть — скупые крупицы информации, вырванной из контекста кино и сериалов, и условный образ, собранный из множества мелких пазлов на картонке собственного мнения. Снаружи семью построить может любой дурак, но это будет лишь видимость. А внутренности? Конструкция, базовые элементы. У всех ли в заводских настройках есть эта функция — знание того, какие взаимоотношения должны быть выстроены, чтобы быть семьёй? Или здесь тоже вышло так, что Нико на раздаче стояла в другой очереди? За бесплодием, к примеру.       — … Я закурю? Не дожидаясь ответа, она проворно скользит рукой в глубину сумочки и с напускной ленностью нерасторопно вытягивает пачку сигарет с зажигалкой. В лёгких тем временем до выворачивающих судорог колет потребностью в никотине и табаке. Кажется, она наживую чувствует, как их мнёт и сушит, как одноразовые вакуумные упаковки. День вдруг превращается во что-то потустороннее — не принадлежащее реальности. Внутренности сковывает полуденным ужасом. Или, может быть, это Нико здесь, в почти идиллистической постановке, лишняя декорация?       — Если это зона для курящих, — Нико кивает (она не знает, ей плевать) и долго тянет сиротливо скукоживающуюся пеплом сигарету. Лёгкие опять двигаются — раскрываются. Она жива.       — Будешь?       — Щедрое предложение, но нет. Как говорят в народе: моё тело — мой храм. А ты давно балуешься?       — Баловаться — это про школьников в туалетах на перемене, — слегка хвастливо Нико пускает в сторону парочку дымных колец. — Перед тобой профи. Так она пытается сбросить гнетущее напряжение, которое не выпускает из плена тело и мысли. Оно как дракон на горе сокровищ — не даёт к себе подобраться. … Блядская аскорбиновая кислота — угораздило же добраться до центра. И ведь задела. За живое.       — Знаешь, Нико, а ты мне нравишься. Суо давится и сухо кашляет, по привычке прикрывая рот ладонью, не касаясь губ — чтобы не смазать помаду.       — Прости, что? — слегка задыхаясь, спрашивает она.       — Не пойми неправильно, — чрезвычайно довольная произведённым эффектом, Тсукаучи продолжает по кусочку выклёвывать то, что осталось у Нико от серого вещества. — Я не в том смысле… хотя ты, безусловно, хороша собой, но вот здесь, — аккуратный ноготок касается виска. — Здесь у тебя что-то паранормальное творится. Это завораживает. Я таких людей люблю. Пожалуй, скажу спасибо Стёрке, когда буду торжественно вручать тебя ему. Нико зажимает сигарету между указательным и средним пальцами, сгибаясь пополам от хохота и привлекая к ним внимание остальных посетителей заведения. Смех разносит по лёгким и животу болезненные ощущения. Даже слёзы на глазах выступают и горло обхватывает удушающее чувство нехватки кислорода. Но почему-то внутри, в самой глубине нефизического ей становится так тошно, что хочется сплюнуть.       — Не забудь повязать на мне ленту. Траурно-чёрную.