Сгущая краски

24.

Как ни посмотри, а (взаимо)отношения между ними выстраиваются странные. Узкая полоска зоны комфорта необычайно тесна и двигаться в её пределах получается медленно и неуклюже. Со стороны выглядит, как танец новорожденных оленят-инвалидов. Зрелище крайне жалкое — почти уёбищное. Ничего плохого в этом, разумеется, нет… но, почему-то, не отпускает лёгкий флёр беспокойного ощущения, что ничего хорошего — тоже. Что между ними? Редкие встречи, встревающие в те промежутки времени, когда две отдельные жизни сливаются в одну. Её роль безнадёжной словоблудницы обо всём, до чего не могут дотянуться лучи яркого существования героев и тени злодеев; его роль вечно уставшего в погоне за миром, но благодарного слушателя с редкими репликами. Крепкое подозрение, что их обоих смачно наебали, когда подсунули друг другу. Наверное, при нормальном раскладе (это когда отношения, каковы бы те ни были, завязываются по уже принятому евростандарту с вотермаркой влажной голливудской мечты), думать о таком не приходится. К обоюдной радости, что-то «нормальное» для них обоих, это услуга вне зоны доступа сети с полным отсутствием зоны покрытия. Но никто не против — это в корне меняет дело. В праздных размышления Нико сидит в своём роскошном мягком кресле, закинув ногу на ногу, и курит в раскрытую настежь балконную дверь, любуясь искусственными огнями ночного города под природным фильтром грозы. Босая ступня плавно покачивается в воздухе в такт песне, которую Суо сама же и напевает. Синяя обивка подсвечивает обнажённую кожу, придавая ей перламутровый шёлковый блеск. Беззвучно работающий телевизор игриво раскатывает бело-голубые блики по груди, взбудораженной ласками задувающего в спальню сырого прохладного ветра. Она не делает это нарочно, хотя знает, что эротическое шоу для какого-нибудь полуседого-полулысого соседа, вышедшего на балкон выйдет незабываемым. Так и хочется задержаться — растрясти педантичную, консервативную общину. Самую малость пошевелить заплывших рутиной зануд… Айзава вовремя догадывается о её намерении затеять непристойную шалость.       — Нико.       — Да-а?       — Оденься. Смешливый хохоток срывается с губ сам собой. Дым полурвотным кашлем валит из горла, облизывает нёбо резким горьким мазком и расползается клубящимися потоками в воздухе.       — Боитесь, что вас потом заподозрят в странных наклонностях?.. Надо же. Вы мало похожи на того, кого волнует общественное мнение.       — На улице холодно — простынешь. Есть роскошь брать дополнительные выходные?.. Вот и я так думаю. Усмешка незаметно тает. По правде говоря, склонность к провокационным выходкам — не более, чем способ хоть как-то купировать липкий, мразотный страх, цепко схватившийся за внутренности так, что без боли и мясных ошмётков не выдрать. Нико оказывается удивительно человечной, когда дело касается её слабостей. Она, разумеется, борется (тщетно) с ними. А заодно и с предчувствием чего-то неладного, которое преследует её, как коршун свою добычу, с того самого разговора в переулке. Какая-то часть фразы или интонация… просто что-то не даёт беспокойству уняться и оттого оно бродит по внутренностям, то оттягивая дно желудка, то застревая в горле бесперебойным першением, то издевательски щекоча сердце. Клац-клац-клац. Кнопки клавиатуры ноутбука звонко щёлкают на периферии слуха. Звук отскакивает от стен и льётся убаюкивающей мелодией чьего-то присутствия рядом. Нико слегка оборачивается, лениво ворочаясь в объятиях велюровой ткани, клонит голову к плечу и, глядя на окунувшегося в работу Айзаву, задумывается о том, как же сложно было бы обычной женщине поддерживать отношения с ним. Ведь женская жадность так сильна. Многие ошибочно полагают, что она про деньги и власть, а она про внимание. Про время и про сожаления о невозможности присвоить себе другого человека. Жадность Нико также абнормально крепка, и за счёт этого она сама становится абсурдно послушной и гибкой... Ну, было бы странно требовать больше внимания от человека, который построил всю свою жизнь вокруг одной цели — благо других. С самого начала Нико знала, что Сотриголова, настолько погряз во всём героическом, что преподнёс на алтарь всю свою нормальность и с особой жестокостью расправился с ней во имя других. Добровольно лишил себя почти всего с приставкой «личное»: времени, пространства… жизни. Из раздела «для себя» у него осталось только, пожалуй, мнение. Капля в океане. Всё же быть таким героем, как он — это натуральный, беспримесный концентрат проклятья, какой только возможен в мире. Но, опять же — Айзава сам сделал это с собой. Изуродовал собственное существование, годами по кусочку рассекая его на сегменты и совершенно спокойно отбрасывая то, что не казалось необходимым. У него не осталось даже скелета от этой стабильности замкнутого круга: «работа-дом-работа» — только обновлённый издевательский цикл самоистязаний: «работа учителем-работа героем-работа наставником». Как только Нико с её эгоизмом умудрилась туда вклиниться? Как смогла зацепиться и остаться в нём? Почему позволила себе втянуться… Она оставляет сигарету в пепельнице на полу, разворачивается всем телом, вставая коленками на сидение и припадая грудью к неоновой спинке. Руки складывает наверху и кладёт на них подбородок, уставившись на тонущего в работе мужчину, занимающего постель только чтобы сидеть, привалившись спиной к стене, и держать на скрещенных ногах ноутбук. Тревога в потускневших глазах перемежается с воющей тоской.       — … Вам обязательно ехать? Стук по клавиатуре замирает. Пальцы Айзавы застывают в положении явно неоконченных словосочетаний на ненастоящей бумаге электронного документа. В отличие от её взгляда, его — спокойный. Почти неестественно.       — Да. Односложный обрубок ответа со всей силы отвешивает расчувствовавшейся, уязвимой от необоснованного страха, Нико оплеуху. Помогает, впрочем, слабо. Точнее, не помогает вообще.       — … И хватит так смотреть — у тебя глаза как у щенка, которого на улицу вышвырнули.       — Если это переубедит вас ехать в дурацкий тренировочный лагерь, то я могу и тявкнуть.       — Не переубедит.       — Тогда «мяу»?       — Нет… — он раздумывает всего пару секунд — бросает короткий взгляд на потолок, вздыхает, прикидывая что-то в уме — и опускает экран, чтобы поманить Нико к себе указательным пальцем. Совсем как ощетинившуюся бродячую кошку, прячущуюся за колесом машины. — Что на тебя сегодня нашло? Она вздергивает бровь, не двигаясь с места. Что нашло? Плохие мысли о будущем и невозможность его предсказывать и предотвращать. Застрявшие на подкорке слова ублюдка, который слепил образ себя, как Моисея, ведущего евреев прочь из рабского Египта; и своего эгоистичного замысла, как благой и благородной цели. Ну, прямо Киба, ведущий волков в Рай!.. Ах, да — и ещё парализующий ужас получить Ваш, учитель, прах в красивом антикварном вазоне (если отдадут). Всего-то. Проникаясь редким проявлением открытой инициативы, Нико выпутывается из объятий кресла, плавно перемещаясь по комнате: сперва подхватывая с подлокотника небрежно кинутую футболку и набрасывая её на себя, как того и требовал Айзава, затем порхающими шагами приближаясь к постели, где его застало вдохновение (необходимость) поработать часок-другой. ... Что, если он не вернётся к ней? Если там, куда он уедет, будет ждать западня? Как та, в которой ему по-зверски жестоко перебили костную орбиту так сильно, что даже чьё-то превосходное, выдроченное годами практики, заживление не было способно стереть его подчистую. Если назад Айзава Шота приедет не воображаемым, а уже настоящим трупом, упакованным в чёрный полиэтиленовый мешок, потому что в этот раз он не сможет отрезать от себя кусок жизни ради спасения учеников, и Всемогущий уже не успеет прийти на помощь. Это же не совсем безумие — смотреть на человека и не знать, когда его у тебя заберут?       — Просто думаю, что мне делать, если вы там умрёте. Игривость, гордость, высокомерие и насмешка — в топку. Даже если искренне хочется верить в лучшее, мысли сами собой бросаются в крайности, складываются в самые худшие предположения и прогнозируют трагедийную фатальность. Как в шекспировской пьесе.       — Я не собираюсь умирать, — Айзава выдаёт ещё один немногословный ответ, как дилер казино — карты на очередной раздаче. Резко и точно.       — У вас сюжетная броня? — допытывается Нико. — Или зелье бессмертия? Подсознательно она хочет услышать красивый и необычайно громкий лирический бред, что он не может позволить себе роскошь смерти и вечный покой из-за неё. В конце концов, как можно жертвенно погибнуть где-то там, когда ждут живым и невредимым здесь.       — У меня такой квирк.       — Какой?       — С которым умирать нельзя. По крайней мере, сейчас. Ах...       — Вот оно что, — Нико умно качает головой, щуря похолодевшие глаза. — Вы, оказывается, из тех, кто считает, что без причуды он будет неликвид? Айзава — прагматик до мозга костей — напряжённо замалчивает ответ, и её это страшно, просто кошмарно злит. Человек его способностей, интеллекта и души, конечно, должен знать себе цену, но Сотриголова, почему-то, занижает её до стоимости расходного материала. И на вопросы отвечает соответственно: словно грош цена всей его жизни без особенностей этих душещипательно красивых маркерных глаз. Не давая к себе притронуться, она замирает рядом. Придирчивый хозяйский взгляд скользит от лица мужчины к закрытому ноутбуку и возвращается обратно.       — ... Ох уж мне эта дилемма бытия: «Кто я без своего квирка?». Грациозным движением хрупкая ступня аккуратно сталкивает ненужный девайс в сторону, переступив через его ноги.       — Ты, вроде бы, картину видишь, но как будто не целиком. В текущем мироустройстве социальная лестница строится на полезности квирков и умении их применять. Прогуливала уроки социологии? Не замечал за тобой. Айзава кладёт руки на замершие по бокам от его бёдер щиколотки, трогает округлые голени, поднимаясь до коленок — те незамедлительно дрожат и слабнут под лёгкими касаниями. Знакомая щекотка ползёт извивающимися лентами серпантина до самых рёбер и спускается, врезаясь в низ живота острой вершиной треугольника. Нико, вопреки сжирающей её злости, не сопротивляется, медленно опускаясь вниз всем телом. Улыбка изящно изгибает губы, но слишком безвинно и расслабленно, чтобы принимать этот жест за чистую монету. Пальцы игриво чертят круги и завитки на крепких, оплетённых синими венами, предплечьях, мягко скользя от локтей вверх по плечам и поднимаясь к шее. Ладони обхватывают лицо так, что большие пальцы оказываются аккурат напротив глаз, чтобы сузившиеся до крохотных точек зрачки смотрели точно в кончики заострённых ногтей.       — Осторожнее со словами. Иначе я не сдержусь и выдавлю вам глаза.       — В целях чего?       — Чтобы вы навсегда уяснили две вещи: во-первых — квирк ценность вашей жизни не определяет.       — А во-вторых? Нико возвращает руки на его плечи и прислоняется своим лбом к его. Подушечка большого пальца плавно очерчивает выпуклый гипертрофический рубец и скользит дальше, заменяя прикосновение руки губами — они мягко проходятся по шраму от одного конца к другому. Невесомо опаляют частым, расколотым на дробинки, дыханием кожу с хаотично прилипшими к вискам нитями тёмных волос. Словно чёрные вдовы своевольно расползлись, забывшись в плетении паутин. Неужели не понимает? Неужели не видит? В нём всё настолько прекрасно, что Нико не знает, как дышать без этой непонятно-понятной красоты. Как напиться, но не выпить его самого досуха.       — … Во-вторых, было бы прекрасно, если бы вы ослепли, — шепчет она, отстранившись. — Тогда вы были бы полностью моим. [как же ты, блядь, умудрилась так попасть (так про-па́сть), девочка?]