Черная луна

Мицар Мицар сидит на подоконнике, болтает ногой, смотрит на двор и дышит на стекло, чтобы можно было порисовать. Дышать приходится долго и усердно, потому что, как все говорят, зима выдалась очень теплой и стекло упрямо не хочет запотевать. Взрослые опять копаются. Они всегда так, когда что-то важное. Мицар иногда прислушивается к шагам. Громкий цокот подков на сапогах Матери, который становится все быстрее и раздраженнее. Но ее голоса пока не слышно. Мягкие, все время сбивающиеся с ритма шаги отца – и с запозданием набегающий на них, как речной прибой, шелест шлейфа. Шаги бабушки тоже мягкие, но гораздо уверенней, и ее шлейф не шелестит, а громко шуршит. Хорошо хоть, никуда не надо ехать. Тогда Мать точно быстро потеряла бы терпение. А так - вот он внизу, высокий помост, покрашенный в красный, с жаровней у края. И люди уже собрались, они с утра начали собираться. Стоят, греются, переминаясь с ноги на ногу, отчего их длинные сизые тени извиваются и подпрыгивают. Люди переговариваются, жуют. Гости поважнее устроились под навесами, на них можно различить гербы. Гвардия Матери стоит двумя ровными полукругами у помоста. Вытянувшись, не шевелясь, в темно-сером парадном, со всполохами красного, где знаки различия. Мицар недолго развлекается, перечисляя имена и награды, но скоро становится скучно, это она давно знает, тут ничего нового. Еще Мицар думает про слова. Не про всякие, про странные. Например, есть слово «галактика». Звучит ни на что не похоже, и что оно толком означает, неясно. Этому слову Мицар научил отец. Он любит особенные слова, говорит, неважно, что они значат, у них свой вкус, их нужно распробовать, ты только послушай, как звуки перекатываются на языке. «Моя превыспренная птичка» – смеется Мать, когда бывает в особенно хорошем настроении, и целует отца в склоненный лоб или щеку. Сама Мать, как и все остальные, говорит проще. «Огневорот». И сразу понятно, что значит. Мицар оглядывается через плечо, на Стекло. Когда оно не светится, его и не заметишь. Ни отражения, ни блика. Только вчера кто-то из новых слуг, только недавно принятых под руку Матери, налетел на Стекло с размаху. Стеклу ничего, конечно, не сделалось, в него хоть из баллисты пали, а парень-Левый отделался шишкой во весь лоб. Можно подойти, легонько постучать пальцами или голосом приказать, и на Стекле, во всю его ширину и высоту, вспыхнет Огневорот. Мать умеет управляться одними мыслями, но у Мицар пока получается с пятого на десятое. А больше Стекло никого не слушается, да и не должно. Огневорот очень красивый – красивее, наверное, всего, что есть на свете. Особенно когда рядом с ним, чуть приподняв голову, чтобы разглядеть самые верхние огни, стоит Мать, вся в алом, от воротника до подошв сапог, и приказывает Огневороту приблизиться, повернуться, отдалиться. Огневорот легко представить, а словами описать – трудно. Кто его видел, говорят про него – спираль, но Мицар отлично знает, что такое спираль и другие фигуры, так вот – это не она. Это несколько спиралей, которые расходятся, разворачиваются от центра. Может, такая фигура и называется «галактика», как отец говорит. Такую фигуру делают ленты, если навязать несколько на мяч и быстро крутить. Если присмотреться, то можно заметить, что такой след на секунду оставляют в воздухе огненные колеса, к которым по всему ободу прикрепили горящие солому и смолу. Как раз сегодня, после церемонии, в самую долгую ночь, колеса будут катать с холма. Покатать не пустят, можно и не надеяться – Мать бы пустила, но отец переволнуется. А посмотреть дадут. На дальних концах Огневорота искры красные. Они невелики, их много, и они светятся не слишком ярко, хотя и очень красиво, как свежие угли. Ближе к центру оранжевые искры. Они больше, ярче, их меньше. Еще ближе желтые, их еще меньше, они еще ярче. Потом белые. Потом голубые. И наконец, самые большие, синие. Их совсем немного, всего двенадцать. Они такого синего цвета, который Мицар больше никогда и нигде не видела, и они настолько яркие, что если долго смотреть на них, потом будешь видеть их и с закрытыми глазами. В центре Огневорота, окруженный кольцом из двенадцати синих, ровный черный круг. И чернота за пределами Огневорота, потому что Стекло умеет становится настолько же непроглядно черным, насколько обычно бывает прозрачным. Но если приказать снова, то чернота разойдется, как чернила в воде, и станет видно, что Огневорот наложен на карту. Дальние места незнакомые – но они никому не знакомые, там только лес сейчас, лес и… как его, все время это слово язык бантом завязывает. Так, медленно и не запутаться. Гин-нун-га-гап. Гиннунгагап. Так это называется правильно. По науке. А вот на конце правой спирали Огневорота, где красные огни… Вот тут, если приблизить, места знакомые, совсем знакомые. Красная искра, а рядом с ней два поворота реки, холмы, даже большой овраг. Мать никогда не говорила напрямую, Мицар догадалась сама. Еще когда маленькая была. Она тогда не могла толком дотянуться до нужной красной точки, так что палец ткнулся ниже: «Это мы! Это наша Башня!» Мицар хорошо помнит, потому что Мать улыбнулась ей тогда широко и довольно, засмеялась, потрепала по голове и назвала смышленой. Весь Огневорот целиком сияет, пока не скажешь: «Сейчас». И вот тогда он гаснет, сразу, остаются бледные тени огней, и это почему-то всегда грустно, сколько раз ни смотри. Гореть в полную силу продолжают только две искры – обе красные. Рядом друг с другом. Одна – это мы, тут все ясно. Вторую отец, бабушка и все до одного домочадцы стараются не поминать вслух, называть как-нибудь не напрямую. Мать, если такое услышит, становится холодна и говорит тише – значит, не на шутку сердита. «Ты боишься теней в моем доме и под моей защитой?». Мицар бояться нечего. Вторая красная искра – Башня, чей нынешний хозяин – Азалех, сын Аридед, и он – сумасшедший и предатель из рода сумасшедших и предателей. * * * Мицар достаточно взрослая, и сегодня ей предстоит стоять всю церемонию по левую руку от Матери. А не наблюдать со стороны, вместе с отцом, как предыдущие два раза, с тех пор, как ее стали с собой брать. Это хорошо, потому что быть с Матерью куда как почетнее и интереснее. И еще потому, что стоять рядом с отцом...смутительно. Он всегда плачет на церемонии. Правда, не только он, другие отцы и матери тоже. И, если уж на то пошло, многие из Отцов и Матерей. Но все-таки ее отец носит наполовину красную одежду, а это же совсем другое дело. Отец попытался было возражать, что Мицар еще рано, что она устанет и простудится, но Мать слушала не его, а что отвечала ей Мицар, и это было приятно. Подумаешь, выйти. Подумаешь, постоять. Мицар стоит с матерью за черным пологом, который отделяет выход на помост. Церемония уже началась, на самом деле, слышно громкие голоса и четкие шаги, и пахнет смолой от факелов. Шестеро жрецов и жриц еще позавчера приехали, а вчера весь день ходили по помосту на пробу. Как отец сказал, "репетировали". Мицар не очень прислушивается, что говорят. Много старинных слов, но пока довольно скучно. И кажется, Матери тоже. Мать не дает Мицар руки, но Мицар и не взяла бы. Но зато, зато... Вот-вот настанет тот момент, когда... Да, вот он! Слышно шипение факелов, которые сунули в воду. Сунули бы в снег, но снега мало. Мать сдвигается с места, и Мицар идет за ней, стараясь не бежать, хотя у Матери широкий шаг. И в тот миг, когда Мать появляется на помосте, Мицар слышит, слитно, в шесть голосов одновременно: – Мегрец, дочь Менкара, пламя и свет, ставшие плотью! Сколько ни слышишь, а всегда вот так, что даже вздохнуть трудно. И Мать стоит одна, только она и Мицар на всем помосте, в полной темноте. Снег немного отблескивает, и звезды над головой, но они зимние, тусклые. А Мать стоит, и всё в ней, всё на ней – ее смуглая кожа, ее длинные черные волосы, заплетенные в косу, ее красные одежды – все источает алый свет. И он такой густой, такой плотный, что льется, как вода, только не вниз, а вверх. Рядом с Матерью становится жарко стоять, но это приятно, как ничто другое. Они все одинаковые, эти титулы, их много, и Мицар давно уже выучила их все. Мать учила ее сама, потому что, как она говорила, никакой Левый, ни даже обычный Правый не могут понять до конца. Мицар теперь ночью разбуди, все назовет. «Слово, ставшее плотью», «Верность, ставшая плотью», «Разум, ставший плотью», «Справедливость, ставшая плотью», и так еще долго. Но ничего не звучало так... так лихо и здорово, чтобы дух захватывало, как это "пламя и свет". И ничего не звучало таким... настоящим. И это Мицар поняла еще даже до того, как мать ей сказала, ровно и спокойно: "Остальные взяли титулы, подражая нам". Ой, ну конечно подражая. Вон они, остальные, склонили головы, приложили руки к сердцам. И башни они строят, тоже подражая настоящим Башням. Это Мицар поняла сама, когда первый раз была в гостях. Во-первых, башни были меньше и не слушались голоса. Во-вторых, она очень удивилась, когда оконное стекло разбилось от какого-то камня. Вот и с титулами так же. И однажды, не скоро, лет через сто, пусть Мать живет подольше, нет, даже через двести, это ее будут называть так, это она выйдет, и про нее скажут: "Мицар, дочь Мегрец, пламя и свет, ставшие плотью". Мать идет по краю помоста, и Мицар за ней. Матери отдают записки – кто обрывки какие-то, кто настоящие такие запечатанные письма. Там написаны все беды и горести, которые случились в минувшем году. Мать берет у всех, и несет сама. Сама – это очень важно, хотя ей неудобно держать целый ворох, а Мицар могла бы помочь. Пока Мать идет, шестеро жрецов называют титулы дальше, их у Матери много, но это было давно известное и не очень интересное, Мицар даже не прислушивается. «Сияние рассветное, светило утреннее…» Мицар незаметно косит глазами вверх. Отец объяснил ей, что «светило» на самом деле старинное слово для звезды. Но слово-то все равно дурацкое какое-то. Светило, зубило, кормило, грузило… И вот «рыло» тоже. Да ну! И потом – ну звезда и звезда. Светится там, мигает. Вот «пожар, летящий по кронам» – совсем же другое дело. Обойдя всех, мать останавливается у жаровни. Складывает в нее ворох бумаги. Жрецы льют сверху что-то черное, мерзко пахнущее. Сияние Матери утихает, снова темно. Становится так тихо, что когда Мицар переступает с ноги на ногу, она слышит поскрипывание досок у себя под ногами. Это самый главный, самый важный момент. Сейчас Мать опустится на колено, тронет помост, потом встанет, поднесет руку к сердцу и у нее прямо в руке из ниоткуда родится и расцветет – это отец так говорит, и правда очень похоже – расцветет новый огонь. А Мицар теперь все-все будет видно, не как раньше. Мать опускается на колено, потом встает и… …Мицар видно, как сразу, жарко и высоко вспыхивает жаровня. Как немедленно тянутся руки, и длинные свечи, и пучки лучины. Как снова становится светло, очень светло, и люди беспрестанно балаболят, а огонь бежит через толпу, и люди умываются им, подносят к нему детей, и жаровни вспыхивают теперь десятками, повсюду, по кругу. Все это видно Мицар краем глаза. Потому что она неотрывно смотрит на мать и на ее руки. Мать встречается с ней взглядом, но ничего не говорит и никак не меняется в лице. * * * Отец хватает Мицар, как только она спускается с помоста. «Ты не устала? Голодна? Хочешь пить?». Мицар мотает головой и думает, как бы вывернуться поскорее. Потом передумывает. – Папа, – говорит она. – Как все-таки матушка зажигает огонь? – Откуда же мне знать, мое солнышко? – отец кажется растерянным. – Это такая тайна, которую я знать не могу. Твоя мама всегда говорила, что словами ее не перескажешь, она только в крови. Но это отец, он… – Бабушка?.. – Твой отец все говорит правильно, Мицар, – отвечает бабушка таким тоном, как будто ее это очень удивляет. А глаза у нее тоже блестят и покраснели. * * * – Здравствуй, дитя пламени и света, – говорит старшая жрица очень торжественно, но вообще-то она только что уплетала куриную ножку и еще не успела прожевать. Как ее зовут, Мицар не знает. Никто не знает, они отказываются от имен. И Правая она там, Левая – тоже не поймешь. – Мне нужно вас спросить, – говорит Мицар, постаравшись на всякий случай быть повежливей. Она, эта старшая жрица, и остальные пятеро, они стояли ближе всего к Матери все время. Жрица быстро вытирает пальцы салфеткой и стряхивает крошки со своих одежд. – Скажите, как моя матушка зажигает огонь? Жрица улыбается. – Живое чудо приходит ко мне и спрашивает, как творится другое чудо. Я не знаю, дитя. Я думаю, что нет никого, кто знал бы – и это хорошо. Нам и не стоит знать, как творятся чудеса. А ты, дитя, в свой срок наверняка узнаешь. Говорит она, эта старшая жрица, так, что от отца не отличить. И легонько, нежно так, прикасается к лампе, в которой горит огонь, заново зажженный сегодня. * * * Мать поднимает голову из-за письменного стола. Она не любит, когда ее вот так беспокоят, но терпеть больше нет никаких сил. Прошло два дня и все, все, говорят одно и то же. Да куда там – слепой Бехет, и тот сказал, что ему глаза не нужны, и так можно видеть, как из ничего рождается огонь. «Живой, как птица» – сказал он. А когда Мицар подслушала разговор младших жрецов, которые, как бабушка говорит, «упраздновались», то расслышала вот что: «Глаза! Глазами – это да, это я видела. Ты мне другое, ты мне эту… ну… механику объясни! Глаза – да… Глаза-то…» Мать смотрит спокойно: – Ты что-то хочешь спросить, Мицар? Мицар глубоко вздыхает: – Как ты зажгла огонь, матушка? Мать встает из-за стола. Обходит его. Останавливается напротив. – Ты сама все видела, Мицар, – говорит она. – Вот ты мне и скажи. Как я зажгла огонь? Мицар решает на всякий случай насупиться. Попадёт или похвалят – неясно. Глубоко, очень глубоко вздыхает, так что в груди больно. – У тебя были спички, – говорит она. Обычные такие, с ладонь Мицар длиной. И Мать ими преспокойно чиркнула, у всех на виду. И первая спичка сломалась, а вторую Мать повернула головкой вниз, чтобы разгорелась лучше, и так подержала. А они говорят - пламя, прорастающее из плоти... И Мицар сама его видела, в прошлый раз, год назад. Мать смотрит непонятно, но не сердито. Кажется. Потом она запускает руку в карман, вытаскивает коробок и бросает Мицар. Мицар его ловит. Он самый обычный, довольно помятый. Серный край стерся. Мицар не удерживается, нюхает. Пахнет серой. – А еще что я сделала? – спрашивает мать. – Когда ты наклонилась, ты оторвала край от своего плаща, и он был промасленный. И тогда мать смеется, и ее смех очень, очень довольный. Она шагает к Мицар, ерошит ей волосы и коротко, совсем коротко прижимает к себе. – Моя девочка, – говорит она. Потом отпускает. – Ты много с кем говорила? – спрашивает Мать. – Да, – отвечает Мицар. – Ты кому-нибудь возражала? – Нет. Мне… мне и не нужно никому возражать, матушка? – Нет, – говорит Мать. – Не нужно.