Черная луна

Эйнис Последние гости разъехались утром. Можно было наконец-то переодеться в домашнюю одежду, вынуть заколки и шпильки, снять диадему. Облегчение всегда смешивалось с сожалением – все-таки это был подарок Мегрец к помолвке. Очень, очень красивая вещь в виде раскинувшей крылья птицы, тонкая, мастерская работа, но увы, нестерпимо тяжелая, если носить ее больше трех часов кряду. Конечно, можно заменить диадему на другую, но золотая птица, как и другие подарки Мегрец, всегда излучала тепло, которое напоминало о ней и помогало не нервничать. Мегрец беззлобно подшучивала и говорила, что он просто очень чувствительный и с богатым воображением. Может быть и так, но только мать Мегрец тоже носила подарки своего покойного мужа, почти не снимая – кольца, ожерелье, высокий гребень. А ее никто бы не осмелился назвать чрезмерно чувствительной. И еще отъезд гостей означал, что можно перестать все время беспокоиться о том, что он говорит, с ужасом ждать, не начнет ли заикаться в самый неподходящий момент, и искать темы для непринужденной (Чистое Пламя, если бы!) беседы. Мегрец всегда относилась великодушно и снисходительно к его недостатку легкости и красноречия в беседе. Она порой приходила на помощь, но ведь она же не могла занять Левых за чаем. К тому же, когда речь шла об Измененных, именно в его обязанности входило служить посредником, а не наоборот. Хорошо, что он вовремя вспомнил и вовремя отдал распоряжение переставить их кресла поближе к выходу на самой церемонии, на случай, если им станет нехорошо при виде новорожденного огня. Их вины не было в том, что вид чистого пламени мог оказаться для них болезненным, и было правильно дать им возможность выйти из положения со всем возможным достоинством – и конечно, незаметно, не помешав никому другому. И тем более хорошо, что он вспомнил о необходимых предосторожностях сам, до того, как госпожа Филит обнаружила его недосмотр. Иначе долгой речи о том, как он не в состоянии справиться со своими первейшими обязанностями, он бы никак не избежал. «А ты. Носишь. Красное» – всегда добавляла она в конце, нажимая на каждое слово. Она была в своем праве, конечно, и ее упреки были справедливы. Она не забывала ничего. И она умела так естественно, с таким изяществом держаться между Измененными и Мегрец, чтобы они не сблизились больше, чем на несколько шагов – и при этом поддерживать беседу между всеми. Ради блага Измененных, конечно. Мегрец в их присутствии, как она сама часто смеялась, грозило разве что расчихаться («И под коленом зудит. Большая беда!»). Но совсем никуда не годилось по недосмотру вызвать у гостя жестокую мигрень или приступ кашля. А то и беспричинной паники. Говорят, что до судорог все-таки доходит очень редко, но ведь невозможно поручиться заранее… И самое главное, соблюдая предосторожности, следовало не привлекать к ним лишнего внимания. Нарочитость в таких делах обижает гостя и разрушает течение разговора. И госпожа Филит была безупречна. Эйнис надеялся, что научится, что сумеет должным образом перенять это ее умение, как и многие другие. Но прошло уже восемь лет, и надежды постепенно таяли. Мегрец никогда не упрекала его. «Послушай, если бы я хотела заводную куклу, чтобы вертелась в зале и всем улыбалась – я бы ее нашла. Это полная ерунда». Но Правые ведь и не должны придавать значение таким вещам. Если ты все делаешь правильно, мелочи, из которых складываются твои обязанности, остаются незаметными и незамеченными – в том и состоит твоя гордость… Но нет, Мегрец права. Все волнения и тревоги, все беспокойство не значили ничего по сравнению с одной-единственной минутой. Когда Мегрец стояла на помосте в полной, звенящей тишине. Когда казалось, что она вознесена выше, гораздо выше, и дело совсем не в грубых бревнах и досках – нет, нечто иное держало ее. Когда она опускалась на колено – всегда коротко и только на одно, полные коленопреклонения – не для звезд. Когда закрывала ладонями глаза. Когда поднималась снова и воздевала руки над головой, с ладонями сложенными, как чаша. Как он жалел тех, кто вынужден смотреть издали, из-за происхождения ли, из-за особенностей ли своей природы. Как счастлив он был стоять так близко, что видел все тени на ее лице, все складки на ее одеждах, все выбившиеся из ее косы волоски. Так близко, что мог следить за каждым ее движением, даже мельчайшим дрожанием пальцев. И вот она стояла, и ее лицо было сосредоточенным, спокойным, прекрасным. И важно было не пропустить, не моргнуть, даже не дышать в то самое мгновение, когда огонь возникнет из ничего в ее руках, затеплится в колыбели из ее ладоней. Сперва неярко, почти робко, так что его больше угадываешь, чем видишь, узнаешь по свечению ее рук изнутри, насквозь. Потом он разгорался ярче, жарче, в тишине даже слышалось его потрескивание. И только тогда она медленно опускала руки и давала огню скользнуть из ее ладоней в жаровню. Как будто выпускала птицу. Наверное, было странно, что он становился так счастлив именно в долгую ночь… Он муж Мегрец, ему не раз случалось засыпать и просыпаться среди ее огня и света. Но любой другой огонь звезда приносит с собой и с собой уносит. Этот же, дарованный в самую долгую ночь, остается, множится, передается. Он следует туда, куда не сможет последовать она, становится там ее очами, ее руками, ее словами, ее благословением. Малой звездой, зажженной от великой. И это важно как никогда, в такое тревожное время. Его Мать впервые взяла Эйниса с собой, присутствовать при рождении огня, когда ему исполнилось восемь. На месте Мегрец еще стоял ее Отец. Эйнис провел всю обратную дорогу, прижимая к себе стеклянный фонарь с огнем. Отпускал, только когда пальцы уж слишком сильно жгло. Он был очень горд, что драгоценный огонь доверили именно ему. Правда, Ниалла и не особенно стремилась, ей было интереснее смотреть по сторонам… Эйнис отчетливо помнил, что всю дорогу обдумывал, как бы уговорить Мать отпустить его в жрецы огня – они ведь всегда принимали и Правых, и Левых… А теперь правая половина его одежды всегда красная, и это его дочь, их дочь стояла рядом со своей Матерью, его женой, его звездой, при рождении огня. Он был самым счастливым Левым из всех живущих. Самым счастливым. (… Если бы еще не было так трудно думать про Мицар «моя», и даже «наша»…) …И может быть, Мегрец придет в его спальню сегодня. Прошло больше месяца с тех пор, как она в последний раз… Он понимал, конечно. Месяц был хлопотный, суматошный, а тревоги и заботы звезды – не чета его собственным. * * * Мицар Мать раньше редко брала Мицар с собой на самый верх Башни. Она вообще мало кого с собой туда брала. Стеклянные стены и стеклянный купол были совсем прозрачные. Если не шел дождь или снег, казалось – их вообще нет. Сейчас что-то накрапывало сверху – тоже вот, зима называется – но не раздавалось ни звука. Мицар сидела рядом с Матерью прямо на камне. Он был теплый, но отец или бабушка все равно бы разохались. Мать, правда, подстелила Мицар свой плащ. Мать теперь говорила с Мицар по-другому. Как говорила со взрослыми. Нет, еще по-другому, как не говорила даже со взрослыми. Не все ее слова и выражения лица было легко понять, особенно сразу, но Мицар очень старалась. «Мне было лет примерно как тебе, когда я впервые увидела, – сказала Мать, потом хмыкнула одобрительно. – А ты молодец. Даже не пискнула». «Я – Правая, – ответила Мицар и постаралась задрать подбородок повыше. – Правые не пищат». «У меня еще как пищат», – рассмеялась Мать. Мицар не поняла, чему, но ни за что бы не призналась. Совсем стемнело, так что за стеклом было почти не разглядеть ни реки внизу, ни домов, ни даже города вдалеке. Только по огням и угадаешь, и еще дым поднимается. А лес выглядел сплошным и черным и где-то далеко переходил сразу в темное небо. Дикая земля начиналась, на самом деле, не там, а еще дальше за горизонтом. Но сидя вот так, рядом с матерью и чувствуя ее твердое, горячее плечо, было приятно думать, что отсюда рукой подать до самой страшной глуши и дичи. – Матушка, а кто-нибудь еще видит? – спросила Мицар. – Ну, правду. Про огонь. – Нет. Никогда про такое не слышала, – Мать пожала плечами и стало видно, что ей про это как-то не очень интересно. – Только… мы? – Только мы. – А если я кому-то расскажу? – А ты попробуй, – ответила Мать совершенно серьезно. И Мицар решила попробовать. Мать помолчала немного. – Мой Отец… твой дедушка Менкар предпочитал огниво. Ты знаешь, что такое огниво? – Я знаю. Мне папа рассказывал. На что оно похоже, Мицар не представляла, но кажется, это было без разницы. Мать кивнула. – Отец говорил, так все же ближе к истинному смыслу момента и огонь более живой и настоящий. Не знаю, огонь есть огонь, а со спичками управляться гораздо проще. Имей в виду. Мать весело фыркнула: – А остальным и подавно все равно. Я же хоть на голову встать могу, никто не заметит. Мицар все-таки немного засомневалась. – А ты умеешь? – Что? – Встать на голову. Мать посмотрела возмущенно, но Мицар видела, что возмущение было притворное. – То есть вы во мне сомневаетесь, юная госпожа, так вас понимать? Ну смотрите же. Мать поднялась, сняла свой камзол, села на колени, упруго, одним движением, качнулась вперед – и в конце вытянула ноги вверх. Ее коса змеей улеглась на пол. Стояла Мать, если честно, не только на голове, еще на локтях, но все равно было отлично. Мицар раньше и не думала, что Мать может вот так запросто дурачиться, потому что… Ну, она была Мать. И теперь было странно, и чуть-чуть даже страшно, но так здорово, что даже немножко щекотно внутри. – Ну как? – спросила мать весело. – Убедились, моя госпожа? – Да! Я тоже так хочу! – Тебе рано, – сказала мать. – Хотя… Посмотрим. Мать вспрыгнула на ноги, отчего ее коса взметнулась. Одернула на себе рубашку, повертела шеей и потерла плечо. – Хрустит, надо же… – сказала Мать. – Давно я так не развлекалась. Мицар подумала, что было бы и правда с ума сойти как смешно, если бы Мать на празднике вот так встала на голову, а все бы вместо этого по-прежнему видели… Ужасно смешно. Но еще… Но ведь и жаль тоже. – Матушка, – сказала Мицар неуверенно, – а как же все-таки… Ее ведь жаль, эту жрицу. И отца жаль. Но больше всего, если честно, жаль чуда. – А? – спросила Мать. – Как же все-таки чудо? Мать прищурилась. Потом положила Мицар руку на плечо, второй приподняла голову за подбородок. – А чудо есть, – сказала Мать. – Это мы. Выражение ее лица было какое-то очень непростое, и полный смысл слов тоже как будто ускользал, но Мицар кивнула так серьезно, как только сумела. * * * Эйнис Он вышел немного подышать воздухом, когда стемнело. Двор пустовал, мало охотников выходить наружу в такую промозглую погоду. Только подметали последние мокрые опилки на месте разобранного помоста. Вершина Башни сияла алым светом. Он то усиливался, то притихал немного, но все равно оставался ярче, чем когда бы то ни было за последние несколько лет. Мегрец сегодня взяла с собой Мицар… И еще казалось, что свет, если так можно сказать о свете, словно немного подпрыгивает. Как будто кто-то несет фонарь в танце. Но это, наверное, все-таки его воображение. Мицар вредно не спать так поздно. Хотя нет, просто дни короткие, зима… Мегрец брала его с собой раньше – в первые годы. Он помнил, как поднялся вслед за ней на самую вершину впервые – и голова немного закружилась от высоты и открытого пространства. Мегрец шагнула к нему со спины, надежно взяла под локти, чтобы он мог опереться на нее. «Я здесь» – шепнула она и поцеловала его за ухом. Он покраснел и сам этого смутился еще больше, они ведь уже были женаты… Но Мегрец находила его стыдливость очаровательной. Только спустя минуту он смог подойти к стеклу вплотную: сколько ни понимай рассудком, что оно прочнее камня, все равно сердце уходило в пятки. Алое сияние разливалось у него за спиной, и он подумал тогда – насколько же прекраснее было это зрелище, пока были живы другие Башни. Множество огней – красные, оранжевые, желтые, белые, голубые, синие – нанизанные на совершенные спирали. Возможно, отсюда было и не увидеть всех огней, возможно, сумела бы только птица, но все же… Эйнис сказал Мегрец о своих мыслях, но понял, что допустил бестактность: она хоть и кивнула, но заметно помрачнела. Впрочем, тут же улыбнулась, махнула рукой в сторону второго, далекого красного огня – тогда он еще горел. «По крайней мере, один остался» – сказала она. И скоро, совсем скоро, Эйнис уже сидел рядом с ней, прямо на камне, концентрические ступеньки, маленький амфитеатр… Мегрец целовала его и ловко расшнуровывала на нем ворот, ее руки становились все горячее, ее свет – все ярче, а пламя, которое цвело вокруг них – все выше. Он покраснел уже отчаянно и пробовал слабо протестовать, но она только засмеялась, не выпуская его, и сказала: «Не бойся, нас никто не увидит», а потом добавила нежно: «Теперь ты совсем в цвет огня, моя птичка». «Никто не увидит» было и правдой, и неправдой одновременно. Потому что огонь на башне видно за много, много лиг, даже из дома его родителей в хорошую погоду… Но еще он знал, что, хотя он уже лежал на вершине совсем нагим, никто, даже пролетающая птица, не увидел, не различил, не узнал бы его в самом сердце ее пламени и света. Эйнис и представить себе не мог, что способен на такое, он боялся подумать, что сказал бы его отец… Но это – все это – происходило с ней. А все, что происходило с ней, что бы ни было, становилось каким-то образом святым. Мегрец всегда довольно равнодушно относилась к старинному титулу «звезда». В ту ночь он впервые по-настоящему понял, почему. Потому что она была солнцем. …Верхушку Башни стало понемногу заволакивать туманом, и алый свет начал рассеиваться, как в дыму. Следовало возвращаться, скоро наверняка начнет накрапывать. Последний раз Мегрец взяла его на вершину, когда Мицар уже родилась. Эйнис принес ее с собой – он старался не расставаться с ней надолго, сколько ему ни говорили, что за час ничего дурного с ней не случится и за ней есть, кому присмотреть. Он тревожился, что Мицар расплачется, а Мегрец с трудом выносила детский плач. Но Мицар, к счастью, и не думала капризничать, наоборот, не сводила со своей Матери глаз, вертела головой, провожая ее взглядом, и весело гукала. Даже бусы были позабыты, что по-своему было даже чуть-чуть обидно, он ведь очень старался. «Вас не удосужились научить, да, юный господин? Что ж, я научу». Эйнис действительно не умел вязать, вышивать – да, но вязание его отец считал крестьянским занятием. Вышивание с дочерью не пригодилось, но оказалось бесценным умение связать несколько крупных шаров из пряжи (красной пряжи), чтобы получились мягкие бусы, и Мицар было что тянуть в рот. Конечно, он мастерил бусы сам. Но на самом деле бус не было жалко, потому что Мегрец сидела рядом, давала Мицар пальцы, чтобы за них хвататься, делала ей «козу», целовала в черноволосую макушку и даже что-то приговаривала. Немного нескладно и неловко у нее получалось, как почти у всех Правых, но в самой неловкости было что-то такое, отчего комок подступал к горлу. Огонь Мегрец окружал их со всех сторон. Он был ровным, теплым, бережным, и Эйнис чувствовал, что он – он и дочь – в полной, ненарушимой никем и ничем безопасности. …И правда заморосило, и Эйнис накинул капюшон плаща. Нужно возвращаться, подол уже начал отсыревать и липнуть к ногам. Он не спросил тогда Мегрец – не решился, посчитал бестактным, а теперь было уже поздно – почему она поднималась на вершину Башни только в одиночестве, с тех пор как… С тех пор, как перестал зажигаться тот, второй огонь. Тогда показалось, что ничего не может быть понятнее. Великая беда снова настигла последнего из ее братьев-звезд, Мегрец хотела побыть одна со своей печалью. Эйнис до сих пор очень отчетливо помнил ту ночь, когда принесли… вести. Это ведь тоже случилось зимой, через несколько дней после Огневорота. Как странно, выходит, что почти ровно шесть лет тому назад… Мегрец за несколько недель до известия стала мрачна и беспокойна. Возможно, предчувствовала что-то. И вот она вылетела из Башни – бледная, пылающая. Эйнис не решился даже подойти – показалось вдруг, безо всякой причины, что огонь обожжет его. Хотя такого, конечно, не могло случиться. Впрочем, не он один, никто не решился… Эйнис так и стоял на ступеньках, пока Мегрец сама седлала своего коня, яростно дергая за ремни. Было холодно, потому что спросонья он успел только халат набросить, и Мицар заходилась у него в руках плачем, а он все никак не мог ее успокоить, потому что со своим-то чувством неотвратимой беды было никак не совладать, а его девочке наверняка передавалось… Госпожа Филит в конце концов отобрала у него дочку, очень раздраженно ему что-то бросив, но и у нее дрожали руки и не слишком-то хорошо получалось унять Мицар… Мегрец так и ускакала в ночь одна, никому не сказав, ни куда, ни зачем. Только минуты спустя кто-то из ее верных спохватился, кинулся следом, им даже удалось ее догнать. Спустя месяц Мегрец вернулась, и привезла с собой первых беженцев. И вот с тех пор она поднималась на вершину Башни только одна. Эйнис не верил, разумеется, ни одному слову сплетен, никогда. Но он… («Никаких суеверий в моем доме! У него есть имя»). Но Азалех, сын Аридед, был не только собратом Мегрец, он годы был ее личным другом. Конечно, она горевала и гневалась. Особенно, когда едва ли не каждый месяц с тех пор приходили вести, прибавлявшие причин и для ее гнева, и для ее скорби. …Дождевой туман почти совсем заволок верхушку башни, и алое сияние превратилось в смутное облако. Ноги промокли, а он и не заметил. И руки совсем озябли, нужно все-таки не забывать брать перчатки. Эйнис согрелся уже только в ванне. Переоделся в ночную рубашку, расправил крахмальные кружева, чтобы не измялись. Сел расчесывать волосы у зеркала. Внимательно осмотрел линию роста – но нет, все в порядке. В его роду всем везло, волосы до старости оставались густыми. Это ведь только говорят, что лысина – напасть Правых, на самом деле Левые тоже страдают, только скрывают лучше… Мегрец очень нравился мысок у него на лбу. «Вот, – улыбалась она. – Я и говорю – птичка»… Он понимал, конечно: не стоило ждать от Правой того же пыла, что сразу после свадьбы, если вы восемь лет женаты. «Твоя Правая не будет влюблена в тебя вечно, – часто говорил отец. – Таков порядок вещей. Супружеская любовь постепенно становится менее бурной, но более прочной». Ему не на что было пожаловаться. Мегрец и сейчас восхищалась его красотой – а ведь ему уже не семнадцать… Целовала ему ладони, у самых запястий, дарила подарки, всегда особенные, всегда тщательно выбранные, привозила ему цветы. Перед тем, как лечь, он обошел спальню, подправил масло в светильниках, подрезал чадящие фитили. Было очень важно следить за светильниками самостоятельно. Три дня назад он погасил их все – чтобы потом зажечь от новорожденного огня. В родительском доме это всегда делал отец. Восемь лет назад госпожа Филит попробовала упрекнуть Эйниса в суеверности. Ему не нужна другая защита теперь, сказала она, когда он муж воплощенного пламени. Мегрец встала на его сторону, ответила матери весьма резко, что он имеет право делать со своей спальней что угодно. И если он так привык, незачем ему мешать. И Эйнис повесил так много светильников, как привык. Четыре по углам кровати и еще один в изголовье, по паре над окнами и над дверьми. Эйнис взбил подушку и забрался под пуховое одеяло. Островки света было видно даже с закрытыми глазами, и они всегда помогали заснуть. …Когда Мегрец спала рядом с ним, одеяло не было нужно.