Черная луна

Мать на прощанье сказала: «Оставляю всех на тебя», и поэтому Мицар первым делом обошла Башню, заглянула во все углы и везде спросила, не нужно ли чего. Отвечали, что не нужно - и улыбались, ласково так, ну, как взрослые улыбаются. Это сердило. Даже старый Витард улыбался в свои белые усы, когда спросил, не будет ли у нее каких-нибудь распоряжений. Он был когда-то лучшим егерем дедушки Менкара, пока Лес не забрал его правую руку. Он пугал Левых-малявок, говорил, что у него там в пустом рукаве что-то невесть какое ужасное. Ну Мицар и попросила посмотреть, давно еще. Да ничего там страшного не оказалось, руки не хватает выше локтя, кожа почти до плеча почернела, а где не черная – в белых шрамах. Это шрамы от огня ее Деда, который остановил заразу. Про Витарда еще смеялись, что раз правой руки с клеймами он лишился – как теперь понять, что он Правый? Он смеялся громче всех и подначивал сшить для него перевязь. «Кто самый храбрый и не очень криворукий?» - добавлял он. Рейна всегда отвечала, что самая храбрая тут – она, и сшила бы, но вот беда, муж у нее уже есть, такая жалость. И они смеялись снова. Так вот Витард уже много лет, еще когда Мицар не родилась, оставался в Башне за старшего, если Мать уезжала. Получалось, что остался и сейчас. Но если Мать сказала Мицар, что за главную она?.. Мицар обдумала как следует и решила, что все сходится. За старшего – он, за главную – она. Потому что ему может и шестьдесят лет, но она – живой огонь. Вот так. И поэтому если что-то случится, что-то такое… Не пожар, пожар Башня сама потушит, а речка маленькая, из берегов не выйдет, а горы с лавинами далеко… Ну есть же что-нибудь такое? Что может случиться за неделю или две, пока Матери не будет? О! Камнепад с неба! Вот тогда Мицар и разберется. Вот тогда они точно перестанут ласково улыбаться. А пока она обойдет Башню. Не пустили только к помешанному. Думали, наверное, что она испугалась. А она не испугалась совсем. А даже если бы испугалась – это все равно. Помешанный он там или кто, он теперь под кровом Башни. А кто под кровом Башни, тот под защитой огня. Взрослые могли бы и сами вспомнить. Помощи так никто и не попросил, только Лив сказала, что хорошо бы посадить луковицы нарциссов. Но во-первых, ей уже помогал отец, во-вторых, это была ерунда, а не дело, а в-третьих, они сразу замолчали, как только появилась Мицар. Рейна говорила, что Левые так делают, когда хотят о тебе поговорить, пока ты не слышишь, и не надо им мешать. Так что Мицар ушла и занялась важным делом. Подмывало всем похвастаться, что она теперь-то!.. Но бабушка настаивала, что рассказывать нужно, только когда сможешь повторить. Ведь попросят показать – а ты что? Это было справедливо. Но если один раз получилось – должно снова получиться, да? Наскоком и усилием ничего не вышло. Мицар устала, вспотела и расстроилась. Она передохнула, подумала немного и поднялась в часовню Чистого Пламени. Налегла плечом на дверь – тяжеленная, даже подошвы по полу скользят. Чихнула от пыли. Осмотрелась, потому приходила сюда редко. Часовня как будто была в Башне… ну, немного лишней. Отец всегда говорил, что любое место, где обитает живой огонь, становится храмом само по себе. «А моя спальня? – спросила тогда Мицар. – Там обитаю я!». Отец улыбнулся, потом задумался и ответил очень серьезно: «И твоя спальня тоже». Мицар с тех пор старалась не раскидывать огрызки, а то это как-то неправильно. Мицар легла животом на край каменного помоста, подтянула ногу. Вообще-то сюда нельзя было подниматься никому, кроме жрецов. Но ей и Матери, конечно, можно. Мицар стряхнула пыль с коленок. Задрала голову. Фигура из толстого красного стекла, с разведенными в стороны руками, почти упиралась головой в потолок. Стекло оказалось прохладное и немного волнистое на ощупь. Лица у фигуры не было, только силуэт. Мицар знала, что когда начинается служба, по другую сторону стекла зажигают огни и вся фигура светится насквозь. Даже сейчас красные отблески мелькали в толще стекла. Мицар потрогала железный обод, который держал фигуру в стене. Все вместе называлось «витраж», и отец говорил ей, что потребовалось особое мастерство стекольщиков, чтобы такая большая фигура получилась из цельного куска, без единой внутренней перемычки. Мицар повернулась к фигуре спиной, постаралась похоже развести руки. Закрыла глаза. Наверное, надо припомнить какие-нибудь слова… посвященнее? Отец знал их все наизусть, а вот Мать не очень, и никто не настаивал, чтобы знала Мицар. Пришлось задуматься, чтобы припомнить. ...«Та, что Огонь от Огня и Свет от Света». Звучало вполне священно. Снова захотелось чихнуть, но Мицар изо всех сил сдерживалась. ...«Та, что Даритель и Дар, Посланник и Послание». Тоже вроде подходит. ...«Я есть огонь и огонь посылаю вам». Ну? Мицар приоткрыла один глаз и покосилась на свою ладонь. Потом вздохнула. Опустила руки и дала себе чихнуть. * * * Сдаваться было рано. Мать очень разочаруется, если выяснит, что Мицар больше ничего не придумала. Но пока Мать не вернется, спросить совета было совсем не у кого. Ну, спросить можно, но… У них опять будет болеть голова. Нет, кое-кто был!.. Мицар закрыла за собой двойные двери в галерею, чтобы точно никто не помешал. Пошла вдоль рядов портретов. Предки – они приходят на помощь и дают наставления. Во всяком случае, в сказках все время случалось именно так. Стоило попытаться. Мицар остановилась у портрета прапрапра… Все время забывается, сколько должно быть "пра". А, вот, хорошее, важное, подходящее слово: "праматерь". У портрета праматери Мирам. В конце концов, ее все время о чем-то просят – вон сколько записок за рамой. И она помогает. Так говорят. Мать никогда такого не говорила, но все-таки можно попробовать. Мицар поклонилась портрету, шаркнула ногой, сложила руки за спиной. – Праматерь Мирам, дочь Мезартим, – обратилась она. – Мне нужен твой совет. Научи меня, как мне быть с огнем и светом? Никогда нельзя быть чересчур учтивой, говорил отец. Мицар спохватилась и добавила: – Пожалуйста. Мицар подождала, но ничего не произошло. Правда, предки, которые соединились с Чистым Пламенем, дают советы не так, как живые, и ответы еще нужно суметь различить. Уметь читать знаки, как говорила бабушка. Но все-таки, если честно, не произошло совсем ничего. Может быть, нужно было записку написать, как все? * * * Оставались драконы. Драконы – существа выдуманные (жаль!) и всерьез в них верит только… ну, малышня. Но все-таки – Мать ведь не просто так сравнивали с драконами? С целыми двумя. Еще в виде драконов делали храмовые светильники. И Чистое Пламя иногда являлось людям во сне в виде дракона с пламенной гривой. И вот такое всё. Но это были особенные драконы, не совсем настоящие. Настоящие, но не как собака или лошадь. По-другому настоящие. Это все было запутано и сложно. Взрослые говорили, что она разберется, когда вырастет, но что-то не очень верилось, чтобы они и сами разбирались А хотя… Хотя доктор говорил, что драконы невозможны по законам природы, потому что дышать огнем противо-ес-тес-твен-но, но ведь на самом деле никто не знает, что есть в самых-самых глубинах леса. Там, где погасшие Башни. Там, куда никто не забирается. Мицар обязательно заберется, и тогда, может быть… Поймать дракона живьем было бы отлично. Но даже усы и рога привезти – тоже неплохо. А хотя нет, если драконы существуют, то они должны считаться священными и не-при-кос-но-вен-ны-ми, как жуки-светляки и рыбы-фонари. Представить себя драконом – это Мицар придумала, когда вспомнила, как учили на пони ездить. «А ты представь, что это ты бежишь». С пони помогло не очень (с пони ничего не помогало!), но может быть тут... Пока представляла себя драконом, Мицар следила, чтобы никто не видел. Если застанут, решат, что она играет, а она вовсе даже нет. Совсем другое и очень серьезное дело. Не хватало еще, чтобы они и тут ласково улыбались. Мицар даже распустила волосы, чтобы получилась драконья грива. Но вышла все равно ерунда и точно никакого огня и света. И все локти с коленками содрала. * * * Она проснулась от того, что за дверью ходили, стучали и громко, быстро говорили. Мицар давно спала одна и никогда не боялась темноты. Отец все равно оставлял над ее головой горящий светильник, но это было... Это было больше для него, чем для нее. Он всегда зажигал свечу старательно, подтягивал цепочки, протирал стекла. Потом читал ей на ночь – круг света ложился на него и на книжку, и было забавно, что волосы у него в этом свете оказывались рыжими с одной стороны. На солнечном свету они коричневые (каштановые, правильное слово было – каштановые), но у огня – всегда рыжие. Гораздо красивее. Потом отец целовал ее, расправлял одеяло, желал доброй ночи и уходил. Если спать хотелось не сильно, Мицар дотягивалась до светильника и легонько его толкала. Свет и тени разлетались во все стороны, скакали и прыгали. В них виделось самое разное и каждый раз новое. Отец умел показывать зверей из сложенные рук, которые отбрасывали тени на стену, но это было не то, эти звери были смешные, милые и... ну, какие-то ручные. А тени, которые носились по потолку и стенам сами, были дикие тени. Снова заговорили и забегали. Мицар выбралась из постели и приоткрыла дверь – на щелку, чтобы не заметили и не начали укладывать. Мимо пробежали и протопали. Говорили на ходу, то очень громко, то шепотом. Горели все светильники в коридоре. Ничего не понять. Шнуровать ботинки было долго и скучно, хотя отец и научил ее завязывать шнурки шестью способами. Но не сейчас же! Поэтому Мицар только натянула штаны и пошла босиком. Миновала часовню. Двери открыты, но внутри темно и никого. Только красная фигура поблескивала. Мицар прислушалась. Голоса громче всего доносились сверху. Кажется, кричали друг на друга. Что-то случилось! Что-то случилось, а ее даже не разбудили! Еще от подъемника (не идти же по лестнице, когда так сердишься!) Мицар увидела приотворенную дверь, треугольник света от нее на полу. И прямо напротив, в проеме двери – темное, прозрачное Стекло. Его некому зажечь, но люди все равно столпились вокруг. Слова стало слышнее. …– Да что значит «как это понимать?» Вы меня спрашиваете, как это понимать? Почему я должен знать, как это понимать?! Спросите кого-нибудь еще! Голос был и знакомый, и не очень. Какой-то слишком высокий и слишком злой, даже звенит. …– Как мило с вашей стороны предложить мне поехать и выяснить, что он намеревается делать! Может быть, это вам стоит поехать и выяснить? У вас четыре поколения Чистокровных предков! Может быть, вас он не сразу повесит на березе! А я – увольте, не рискну. Еще один знакомый и незнакомый голос. Мицар вошла в зал. Спины, сплошные спины в ночных халатах – а кто и без, и за ними ничего не видно. Мицар подпрыгнула раз-другой, но намного лучше не стало. Успела разглядеть только блестящую, покрасневшую лысину в кольце белых волос – это точно старый Витард. Ну и что он их не угомонит тогда, если он тоже тут? …– Предлагаете просто сидеть и ждать, что он сделает дальше? Храбро, ничего не скажешь! Да кто такой он? А, ну да. Ну и попадет же им от Матери, когда она узнает, что они опять! Мицар начала протискиваться ближе. Задела кого-то локтем, наступила на ногу, но никто даже не шелохнулся. Они продолжали переговариваться – нет, перекрикиваться. Мицар так поняла, что Азалех, сын Аридед, послал своих людей, они перешли какую-то реку и встали лагерем на том берегу. Ну и что? Мицар протолкалась почти к самому Стеклу. … – Да что вы трясетесь, как последний Левый!.. – Я трясусь?! Девчонка! Ого! Старый Витард их не угомонит, потому что он с ними и ругается. Их никого не узнать. Кто-то бледный, как полотно, а старый Витард наоборот, покраснел, и весь в испарине. Только Правые вокруг стола, на котором что-то лежит. Только они это что-то не трогают, как будто там змея. Только Правые: Витард, Иданра, Аргдис, Таркетл, Хэлвар, который одной рукой прижимает к себе Лив. Единственная Левая среди них… это что, бабушка? Она стояла очень, очень бледная, так что под глазами огромные черные круги. И волосы в беспорядке. …– Почему мы вообще должны это решать? – Почему? Я вам скажу, «почему». Потому что звезды у нас с вами сейчас все равно что нет. – Звезды? Вы решили, что ваша выспренность вас спасет? Ну езжайте к нему и назовите его Светочем. Может быть, ему понравится! «Сейчас они подерутся». Почему они такие злые? – Довольно!.. – это бабушка не выдержала. – Всего лишь письмо. Дайте его сюда, и я его прочту! Оно адресовано моей дочери, в конце концов! За письмом никто не потянулся. Бабушка шагнула к столу сама, вскрыла конверт – раздался громкий, очень громкий хруст. Левая рядом с Мицар вздрогнула. Бабушка сморгнула несколько раз. Потом пробормотала: – Я же без очков… И Мицар вдруг стало ее жалко. Бабушка поднесла письмо к лицу, прищурилась, и морщины у ее глаз стали еще глубже. – Что он пишет? – спросил Витард и шагнул к бабушке. – Что он хочет? Бабушка махнула на него рукой. Моргнула снова. Перевернула лист, посмотрела на обратную сторону, перевернула еще раз. – Да ответьте вы! – Иданра тоже подскочила к бабушке. – Что вы там вычитываете?! Вот теперь они вели себя совсем невежливо. Ну бабушка им сейчас задаст!.. Но она только как-то странно взмахнула листком в воздухе, обвела их всех взглядом – у нее были странно большие глаза – и сказала: – Называет Мегрец сестрой… Пишет… пишет, что у них с мужем родился сын и наследник. Назвали… вот, назвали Альрами. Всё. У нее был такой слабый голос, как будто она простудилась. – Да быть не может! – Читайте сами. Листок зашуршал по рукам. – И зачем он пишет?.. – Вы что, все на свете забыли? Он безумец! Какой смысл вы вознамерились там найти? – Зато у вас теперь есть повод к нему съездить, как вы хотели! Только дары для благословенного младенца не забудьте! – Конечно, лучше довериться вашей мудрости и сидеть здесь, пока не обнаружим его у себя под носом! Да что же они такие злые! Только… только нет. Рейна сказала однажды… Мицар спросила ее, почему в Лес, охотится на тварей, никогда не берут собак, почему только людей. А Рейна ответила: от собак никакого толку. Собаки, которые увидят тварь или тень, начинают лаять, надрываться, заходиться, потому что им страшно, очень страшно. И они могут укусить любого, даже хозяина. Не потому, что такие грозные, а просто от страха. Они не злые. Старый Витард с его пустым рукавом. Иданра, которая хромает и шипит, потому что оставила кусок мяса с ноги в медвежьих зубах. Аргдис Белая Смерть, это потому что она вся белая с головы до ног, и глаза у нее прозрачные, как лед в аду – так говорят… Таркетл, который однажды выбрался из Леса один… Они не злые. Им страшно. Неужели и Рейна, если бы она сейчас тут стояла?.. Мицар стало стыдно за них. Мицар стало жалко их. Очень, очень жалко. Что-то завязалось в жгучие узлы в животе и груди, и стало трудно дышать. И бабушке, ей тоже страшно. А если ей… Отец! Мицар завертела головой, подпрыгнула снова, но его нигде не было видно, только спины спины, спины… … – Кому-то придется решить. Звезда, или Светоч, или Сияющая - ее нет сейчас с нами. «Да как это – нет?» Мицар протиснулась между Аргдис и Витардом к самому столу. Он был высокий, неудобно залезать, но почему-то она знала, что нельзя просить о помощи, не сейчас. Мицар легла на стол животом, край врезался под ребра. Изо всех сил брыкнулась ногами. Подтянулась. Встала. Чуть не поскользнулась на каком-то листке. Выпрямилась. Листок прилип к ступне, она поболтала ногой, чтобы отцепился. Теперь это они оказались внизу. И все замолкли и смотрят на нее. Снизу вверх. Так почему-то их всех было еще жальче. Было страшно только забыть правильные слова. Мать заставила ее зазубрить, на случай, если гости приедут, пока Матери не будет. Тут были не гости, тут были свои, но ничего другого не вспоминалось. Пусть! – Моя Мать в отъезде сейчас. До того дня, пока она не вернется, эта Башня… Забыла! Все-таки забыла, ну! А, нет, вот… – Эта Башня, и все, кто в ней, находятся под моей защитой и покровительством. Они все так же смотрели и молчали, и Мицар подняла голову, повертела, поискала отца – вот, вот он! Ну почему он так легко теряется! Он стоял поодаль и теребил в руках концы пояса от своего халата, совсем один, совсем маленький какой-то, совсем белый, волосы прилипли ко лбу. В груди и животе стало совсем тесно. Как будто жалость стала больше ее самой. – Пока моя Мать не вернется, я – это она. Только это была неправда! Потому что Мать обняла бы отца, прижала его к себе, поцеловала бы его в макушку, назвала бы птичкой. Потому что Мать держала бы его, как Хэлвар держит Лив. Нет, еще крепче! И у Матери осталась бы вторая рука – для бабушки. Если бы только она, Мицар, была такая же высокая, такая же сильная, такая же… большая, как Мать! Она дотянулась бы, она дотянулась бы прямо вот так… На бледное лицо отца лег красный отсвет. Накрыл отца целиком – и отец заморгал. Мицар завертела головой. Красный свет скользил по лицам, как вода, и выражения на них менялись, как рукой провели, как сняли что-то, убрали, вытащили... Это что, Огневорот зажегся? Но она не приказывала ему, у нее до сих пор плохо получалось… Мицар глянула через плечо. Стекло стояло за спиной, большое, черное, непроглядное. Нет, это не он. Это же я. * * * Сильно болела голова, и очень хотелось есть и спать. Спать даже больше, чем есть. Но Мицар все-таки пожевала, что дали, какую-то вчерашнюю булку… Правые вокруг что-то делали, что-то решали, кто-то писал какие-то письма. Мицар не очень понимала сквозь дрему, что говорят, но говорили знакомыми, привычными голосами. Серьезными, суровыми, решительными. Сил дожевать булку не хватило, и отец отнес ее в кровать. Сам поднял и понес… ему хотели помочь, но он на них как посмотрел, как вдруг зарычал… Мицар хихикнула, и зарылась лицом в его длинные волосы, от которых так чудесно, прохладно пахло ромашкой… Она приоткрыла глаза еще раз, когда отец укладывал ее и укрывал одеялом. Он сидел на краю ее кровати, и у него что-то странное было с лицом, что-то непонятное… Все вокруг радовались, а он вот… А почему он… Все же хорошо, все же теперь хорошо… Мицар хотела поднять руку, чтобы стереть вот это странное у него с лица, но рука стала тяжелющая, и уже не получилось.