Черная луна

Эйнис Он был готов. Он знал заранее и не обманывался. Конечно же, он был готов. Госпожа Филит позвала его вскоре после свадьбы, чтобы поговорить наедине, усадила напротив себя и рассказала ему, чего ждать, когда он станет отцом звезды. Говорила она вежливо, но сдержанно и словно неохотно. Эйнис уже тогда понимал, что госпожа Филит приняла выбор дочери без особенного восторга. Однако больше некому было посвятить его во все сложности, обязанности и тонкости, и он был благодарен. Он заранее знал, что Мицар останется его единственным ребенком. Звезды не приводят в мир больше одного или одной, если только с первенцем не случилось несчастья. Потому что были некогда Эрраи, дочь Эльнат, и Этамин, сын Эльнат. И Башня, которая служила им домом, с тех пор мертва. До них были и другие, но их подлинные имена утрачены. Эйнис даже не придал этому тогда особенного значения. Одно дитя, конечно – но чье! Он заранее знал, что Мицар не будет болеть. До сих пор он провел у ее постели всего несколько дней и только однажды, когда она неудачно упала со своего пони. Он заранее знал, что Мицар будет расти быстро. Что она рано пойдет, рано заговорит. Рано начнет задавать вопросы. Рано научится чтению, письму, счету. Что за ней нужно будет успевать. Что она будет наблюдательна, любопытна. Госпожа Филит сказала даже – «въедлива». Он обрадовался тогда, он почти предвкушал, он радовался и до сих пор. Должным образом образованный Левый для того и нужен, чтобы вырастить хорошо образованных детей. Много вопросов – счастье, если знаешь на них ответы. И только недавно он задумался, почему госпожа Филит ни секунды не колебалась, перечисляя качества того или той, что еще не появилась на свет. Звездная кровь сильна, сильнее любой другой, сильнее обычной крови Правого. Но все же редко случается, чтобы дитя вовсе ничего не унаследовало от Левого родителя. А госпожа Филит с самого начала говорила уверенно и утвердительно. Впрочем, ей ведь было свойственно так говорить почти обо всем… Он заранее знал, что, когда Мицар исполнится год, никакой развилки не будет. Даже самого простого, что и в деревнях делают, чтобы узнать сторону ребенка – смотреть, какие игрушки она выберет, посмотреть, будет она пугаться или сердиться… Все это было не нужно. Дети звезд – всегда Правые. Эйнис и не думал сомневаться. Но самой церемонии было немного жаль, так что он все-таки сшил для Мицар коня, как полагалось для Правой, толстого красного коня, и подарил ей на первый день рождения. Конь стоял не совсем твердо, немного заваливался вперед, приходилось поправлять. Звали его Огнем, конечно. Мицар коня любила, кормила соломой и бумажками, когда стала постарше –отправляла на нем в бой генерала своих солдатиков. Еще Мицар повадилась его чистить, заплетать в косы гриву из толстых шерстяных ниток и купать, отчего быстро замусолила… Выстиранный и сшитый заново, красный конь изрядно полинял и пошел разводами, но любви Мицар это не уменьшило. А потом Мегрец привела ей собственного живого пони, и потом еще одного, когда с первым Мицар совсем не поладила, и красный конь лежал теперь где-то в ее спальне под подушками… Он заранее знал, что однажды Мицар станет излучать свет, и пламя будет следовать за ней. Мицар Мать зажгла большую свечу с очень толстым фитилем и велела внимательнее присмотреться к пламени. Мицар придвинулась поближе, так что носу стало тепло, и принялась смотреть очень, очень внимательно. Мать подождала немного, потом объяснила: самая сердцевина красная, потом оранжевая полоса, потом желтая, потом белая. «Как луковица», подумала Мицар. Цвета были не такие чистые, как Мать говорила, но Мицар не стала спорить. – Чем белее, тем горячее, – добавила Мать. – Ты понимаешь, к чему я? Мицар задумалась. И поняла. – Огневорот! Мать одобрительно кивнула. – А где голубой? – спросила Мицар. – И синий? Как она ни старалась, не получалось разглядеть в свече такой голубой огонь или такой синий, какие сияли в Огневороте. – У свечи не бывает, – сказала Мать. – Она недостаточно горячая. Посмотришь в кузнечном горне. – Папа мне не разрешит. – Я разрешаю. Мицар вспомнила, как слышала однажды, внизу, на кухне: «Ни стыда, ни совести! Синим пламенем не очистить!». Вот теперь стало намного понятнее. Было немного обидно, что их свет и пламя, красные – оказывается, самые холодные и тусклые из всех. Что остальные Сияющие были ярче и жарче. И больше. Ну то есть да, Мать сказала, что те, другие, оранжевые, желтые, белые, с виду не отличались. И на всех картинах их так рисовали. Но почему-то все равно представлялись великаны, и чем ярче – тем выше. И вообще, все же говорят: ярче желтых Сияющих на людской памяти никого не видели. А если все равно не видели, то и не знают. Может быть, синие бы в ворота конюшни не прошли. Это наверняка. Но зато они все поумирали. А мы – нет. Отец тоже рассказывал про то, что случилось с остальными. Он знал наизусть все имена, все родословные. Мать, когда рассказывала то же самое, много забывала – и небрежно отмахивалась. Но Мицар ни за что не согласилась бы меняться. Потому что… Ну, потому что… Потому что отец так рассказывал истории про тех, других, что получались сказки. Очень интересные, очень хорошие сказки, но все-таки сказки. А Мать – так, что получалась правда. А из этой правды получались правила. Взять вот того, чей род пресекся, когда его заколол, спящего, собственный слуга. С тех пор в Башнях держат только тех, кто прошел через огонь. Поэтому наш конюх и повар – не чета иному лорду. Или вот то, почему нельзя брата или сестру. Или почему пламя и пламя никогда не вступают в брак. Оно даже и так понятно: потому же, почему нельзя, чтобы женились Правая с Правым, а Левый с Левой. Только пламя куда опаснее и бед может наделать гораздо больше. Еще было интересно слушать про… меж-ду-у-со-би-цы. Про них отец заговаривал очень редко, а все остальные и совсем почти никогда. Но Мать сказала: «Если на твоей стороне правда, стыдиться здесь нечего». Интересно было все, но, если честно, самое интересное было другое. – Матушка, а когда ты научишь меня… ну, делать огонь? – Мицар не удержалась, развела руками, показывая. Надо было еще про свет спросить, но, если честно, свет хотелось не так сильно. Мать подняла бровь, хмыкнула. – Делать? – переспросила она. – Нет, Мицар, делать огонь я тебя не научу. Стало непонятно. Тут был какой-то подвох. Мицар на всякий случай нахмурилась. – Как мы зовемся, Мицар? – спросила Мать. – «Пламя и свет, ставшие плотью». – Вот именно. Огонь и свет – не то, что ты делаешь. Это то, что ты есть. Звучало очень просто, но понятнее вообще-то не стало. Мать засмеялась, потом села рядом на корточки. – Ничего, – сказала она. – Уже скоро. Она положила правую ладонь Мицар на лоб: – Свет, – сказала Мать. Левую ладонь положила на живот: – Огонь. А потом соединила обе ладони у Мицар на груди: – Огонь и свет. Эйнис Снилось привычное и страшное, так что Эйнис просыпался несколько раз за ночь. Чужое пламя. В супруге звезды – Левом или Левой, которые навсегда остаются на границе между живым и мертвым, может пробуждаться пророческий дар. Госпожа Филит настаивала, что не следует относиться к такой возможности легкомысленно. Но Эйнис никогда не чувствовал, что обладает даром пророчества. И к тому же, велика ли ценность во сне и можно ли называть его вещим, если сон возвращается время от времени пять лет кряду? Если только сон не снится пять лет кряду, потому что он настолько важен… Эти мысли Эйнис старательно отогнал. День лежал впереди спокойный и праздный, не стоило портить его с самого утра. Отправиться в город предстояло только завтра. Мегрец никогда не избегала этой своей обязанности. Может быть только запаздывала к сроку на день или два, если у нее случались неотложные дела иного рода. Ему говорила: не хочешь, можешь не ездить. Но и у него были свои обязанности. Да, зрелище больных с опухолям, собранных со всех окрестностей, было не из приятных. Но Мегрец была их лекарством, и порой жестоким, а он… А он старался помнить их имена и лица, ведь многие возвращались не единожды, старался найти какие-нибудь слова утешения. Тем более, что облегчение наступало не сразу. А многие и вовсе не переживали присутствия звезды в ее славе – что ж, они получали смерть более быструю и милосердную, чем медленное угасание в страшной боли. Но все это – только послезавтра, а сегодня он собирался взять Мицар на прогулку, недалеко, по окрестностям, с малой охраной. Может быть, Мегрец тоже освободится раньше и сможет присоединиться к ним. Эйнис замедлил шаг в портретной галерее. Здесь почти всегда бывало тихо, и ковер на полу скрадывал шаги. Как многие места внутри Башни, галерея всегда казалась длиннее, чем на самом деле. Весь род Мегрец, с самого начала, был здесь. Не хватало лишь нескольких звезд, живших до того до того, как портреты вошли в обычай. Самые старые картины уже давно заменили на копии, сделанные позднее, но оригиналы еще хранились в Башне, потемневшие, почти неразличимые, в сети мелких трещин по краске. Мегрец интересовалась светописью на стеклянных пластинах, но Эйнис радовался, что ее отговорили от этого новшества в галерее. Здесь светопись смотрелась бы чужеродно. Большие поясные портреты звезд занимали обе стены. А слева и внизу от каждого висели портреты их супругов, гораздо меньше, но исполненные с таким же тщанием. По портретам звезд легко прослеживалось, как менялась мода на одежду – воротники, застежки, рукава. Как постепенно менялась принятая у звезд прическа – две косы через грудь, одна коса, высокий хвост над выбритыми висками, снова одна коса… Стоило взглянуть на портреты, и строчки из жизнеописаний всплывали сами, каждый раз, хотя он уже восемь лет ходил через галерею. Маркаб, Красный Вепрь. Из-за прозвища невольно всегда ожидаешь увидеть у него совсем другое лицо и выражение, куда грубее и свирепее… Красный Вепрь провел сотню своих людей через снежную бурю, три дня без сна и отдыха. Завалы высотой в человеческий рост таяли на его пути. А когда он наконец-то добрался до укрытия, чтобы упасть без сил и уснуть, то больше не проснулся… Мирам, Та, Чей Огонь Не Гас. Ей приходилось сражаться на две стороны – с предателями и с Лесом, «ибо в те годы казалось, что безумие постигло весь мир и конец его близок». Она победила. И умерла, не достигнув сорока лет, от единственной телесной напасти, преследующей звезд, от удара. Эйнис наклонился, поднял с ковра скомканную бумажку и осторожно вернул на место, за раму портрета Мирам. Госпожа Филит, строго боровшаяся со всеми суевериями в доме, никогда не порицала ни словом обычай приносить записки Той, Чей Огонь Не Гас: благодарения, жалобы, просьбы… Матар, Юное Пламя, сын Мирам. Он унаследовал Башню пятнадцати лет отроду, прожил долгую, мирную жизнь, достигнув почти неправдоподобно преклонных лет: сто тридцать три. Но звезды ведь старятся совсем не так, как все остальные… Менхиб и Менкаб, Ярость-и-Милость, единственные близнецы-Звезды, о которых известно. Когда они появились на свет, многие боялись, что их история закончится так же плачевно, как у других братьев и сестер. Но они были неразлучны и всю жизнь прожили в полном единении и согласии. Менхиб и Менкаб взяли в жены одну Левую, она прошла сквозь двойное пламя. Дочь была у них одна, и чья именно – осталось неизвестным, в хрониках у нее трое родителей… Десятки портретов, десятки очень разных историй, жизнеописаний, характеров – и лица. Лица, до того похожие друг на друга, что иногда отличить только и можно по прическе, деталям одежды, шрамам, серьгам. Красота одинаковая у мужчин и женщин, так что иной раз приходилось гадать, не зная точно. Даже Мицар сперва принимала прадедов за прабабок и наоборот. Эйнис даже придумал для нее нечто вроде игры: закрывал ладонью подпись, ту часть, где значилось «сын» или «дочь» – а Мицар угадывала. Звезды были поразительно схожи между собой. Тот же разрез и цвет глаз, те же скулы, тот же подбородок, те же густые, длинные черные волосы. Сходство завораживало. Идти вдоль ряда портретов – как читать длинную поэму на одну концевую рифму. А потом взгляд скользил влево и вниз, на портреты Левых – супругов и родителей, и рифма исчезала. Они были очень, очень разные: тонкокостные и дородные, бледные и смуглые до черноты, с курносыми и с горбатыми носами. О многих из них тоже сохранились истории, чаще как упоминания в жизнеописаниях супругов или детей, но иногда и отдельно. Об их мудрости, терпении, стойкости и даже отваге. Но их кровь как будто растворялась в крови звезд без остатка, и черты их детей не несли на себе никакого отпечатка их черт. Эйнис дошел до конца галереи. Мегрец, Два Дракона. Она скорее всего войдет в хроники – да нет, она уже вошла – под этим именем, она носила его с ранней юности, любила его и гордилась им. Все утверждали, что прозвище пошло от ее Отца, который сказал однажды так: «У Мегрец свирепости и жара как раз на дракона. Нет, на двух драконов». Внизу и слева – его собственный портрет. Мегрец сперва хотела, чтобы его портрет написали акварелью («Так твою красоту будет видно куда лучше»), но ей возразили, что акварель быстро выцветает, и она согласилась. * * * Мицар сидела спокойно и почти не мотала головой, пока Эйнис ее причесывал. Не обязательно, конечно, делать это самому, но он неохотно передавал такие заботы кому-то еще, даже доверенному. К тому же, причесывать дочь было приятным занятием. За ее волосами следовало приглядывать – чуть упустишь момент, спутаются так, что сломается гребень, или станут жесткими на концах, как мочалка. Мицар ухищрений и умащений не любила, но причесываться даже просилась. Раньше сама забиралась на колени с расческой, но для такого она уже слишком большая… Волосы у Мицар, как у матери, как у всех звезд, росли надо лбом ровной линией. А у всех в его роду – мыском, который так нравился Мегрец. Мысок наследовали всегда – неважно, по Левой линии или по Правой. Ходили даже шутки в довольно дурном вкусе, что такая метка у детей – лучший способ убедиться в верности жены. Но у его дочери мыска не оказалось. Пожалуй, Мицар была сегодня слишком тихая. Конечно, время, когда она сыпала вопросами без умолку, не давая роздыха ни себе, ни ему, давно прошло, чего немного жаль. И сочинять смешные песенки про все, что видит, она перестала. Но зато теперь Мицар часто приходила с совсем другими, непростыми, взрослыми вопросами. Иногда явно думала над ними день, а то и два. Ей ведь совсем скоро семь, возраст, когда полагается отдавать в обучение наукам и другому мастерству… Эйнис доплел одну косу, собрался взяться за вторую, когда Мицар вдруг повернулась на своем стуле и сказала: – Мне нужно рассказать тебе один секрет, папа. Она была очень, очень серьезная, даже нахмурилась. Эйнис улыбнулся. – Конечно. Прямо так, с одной косой? Мицар решительно мотнула головой: – Да. Эйнис убрал расческу, сел, положил руки на колени. – Я тебя очень внимательно слушаю. – Это важный секрет. Пообещай, что никому не расскажешь! – Конечно, я обещаю. Никому. А твоей матушке? – Матушка знает. Она разрешила. Мицар отодвинула стул, встала напротив, глубоко вздохнула и зашептала в ухо. Эйнис постарался прислушаться, даже остановил ее и попросил говорить помедленнее – раз уж секрет был так важен. Но Мицар все равно шептала сбивчиво и неразборчиво. Отчетливо он услышал только нечто про спички. Наверняка она что-то затеяла с другими детьми. Эйнис улыбнулся. – Будь осторожнее со спичками, мое солнышко. Тебе огонь не страшен, но ведь другие дети… Мицар вдруг отпрыгнула. Мицар Он не понял! Он ничего не понял! Ничегошеньки! Три, три раза она сказала – медленно, чуть не по слогам, как маленькому, а он!.. Он как не слышал – только моргал и хмурился, как будто прислушивался. Но она же громко говорила! – Я пообещал, что никому не скажу, а ты мне пообещай, что будешь умницей, хорошо? Иди сюда, давай доплетем тебе косу. – Нет! – Мицар вырвала руку. – Ты ничего не понял! Какая еще коса! Какая еще коса, когда тут такое! На глаза попался отцовский письменный стол. Мицар подбежала, нашла бумагу, нашла карандаш. Написала крупно, печатными буквами. Наверное, ошибок наделала, быстро писала, ну и пусть. Подчеркнула три раза. – Вот! – сказала она и всунула листок отцу в руки. – Читай! Эйнис На листке был, наверное, какой-то шифр. Буквы в полном беспорядке, так, что прочитать невозможно ничего, только отдельные слоги. Да, наверняка какой-то шифр. Они с сестрой придумали свой тайный язык когда-то. Они были постарше, но Мицар ведь очень умная девочка. – Читай! – снова потребовала Мицар. Отчего она была так сердита? Даже вся покраснела. – Я бы с радостью, – сказал Эйнис мягко. – Но сначала тебе придется научить меня твоему секретному языку. Дальше случилось что-то вовсе непонятное. У Мицар задрожала нижняя губа, как будто она собиралась заплакать. Она вырвала листок и сжала кулаки. – Что случилось, солнышко? – Эйнис протянул руки. – Чем ты расстроена? – Пусти! Ты!.. Почему… ты!.. И Мицар изо всех сил прикусила нижнюю губу, топнула ногой и вылетела из комнаты. Эйнис бросился следом, но через два шага сильно, до темноты в глазах, закружилась голова. Пришлось схватиться за дверной косяк. Топот Мицар по лестнице быстро отдалялся. Эйнис вернулся, сел в свое кресло. Что-то он сделал очень неправильно, понять бы только, что… Ему говорили, что дети около семи лет иногда становятся неуправляемыми, но чтобы так вдруг… Чего-то он не понял, где-то сильно ошибся, но где?.. Нужно обязательно отыскать Мицар, как только перестанет кружиться голова и слова из этого странного шифра – плясать перед глазами… Мицар Она толкнула дверь в кабинет Матери. Мать стояла под Огневоротом, приблизив его и показывала на нем что-то, как на карте. Когда Мать увидела Мицар, то сперва нахмурилась: она не любила, когда ей мешают... Мицар не собиралась реветь, как маленькая и какая-нибудь Левая. Мицар собиралась придти и спросить, как взрослая и Правая, почему так... как же так... ну как так... Дышать стало больно. Мицар даже не успела толком разглядеть, с кем Мать говорит, потому что все поплыло и размылось в глазах, только Мать осталась – большое красное пятно, и два маленьких красных пятнышка в Огневороте над ее головой. – Позже, – сказала кому-то Мать, и Огневорот погас. – Договорим про Рихивару. Мать быстро подошла, на ходу подхватила Мицар, положила головой на плечо, отобрала бумагу и понесла куда-то, не сбавляя шага. Мицар не видела, куда, и только подумала почему-то: зачем Рихивара, это же далеко, у самого моря... Мать остановилась, Мицар услышала, как с двух сторон тихо схлопнулись двери: не те, обычные двери, через которые все ходят. Те другие двери, которые повиновались только Матери и ей. Теперь никто не сможет войти и не сможет услышать. Мать спустила Мицар на пол. Мицар обхватила ее за пояс, уткнулась лицом под грудь. – Реви, – сказала Мать. Как будто не позволила – а велела. И Мицар заревела по-настоящему. Мать с шорохом развернула над головой листок. Он был замусоленный и надорванный, но наверное, там еще что-то можно было разобрать. – Догадалась написать... – сказала мать каким-то странным, мягким голосом. – Я вот не сразу сообразила... Ты всем успела показать? Мицар закивала, не поднимая головы. Говорить было невозможно, жгло нос, жгло глаза и больно сжимало горло. – Твоему отцу? Мицар кивнула опять, вспомнила и заревела с новой силой. – Твоей бабушке? И Рейне тоже. Больше никому было нельзя, это все-таки оставался секрет Матери – и самой Мицар. Но и с троими было понятно. Все было понятно. Все было... Мицар всхлипнула. Слезы и сопли уже намочили Матери кафтан, и теперь от него пахло мокрой шерстью. – И никто не понимал, но думали, что понимают? И говорили потом – каждый свое. Мицар хотела про это сказать, хотела спросить, почему так, но получилось только какое-то «хыыы». Она хотела сказать, что сначала было здорово. Видеть, чего никто не видит, знать, чего никто не знает – это было весело... А теперь, а вот когда так – стало страшно. Страшно, и еще… и… и… Растрепавшиеся волосы лезли в рот и тоже были полны соплей и слез. Мать обхватила ее одной рукой за затылок, второй – за плечи. – Они не виноваты, Мицар, – сказала Мать все тем же странным, мягким голосом. – Никто не виноват. И больше не сказала ничего, сжала свои тяжелые, сильные руки теснее. Она была крепкая, твердая, как скала, как нога у тяжеловоза, и горячая, как печка. И еще, наверное, горел огонь и сиял свет, но они были совсем не так важны. …А потом Мать дала Мицар платок, чтобы вытереть лицо, разобрала ужасный беспорядок на голове и сама заплела волосы в косу. Одну, как носила сама. Эйнис Головокружение скоро прошло, но от висков и выше голова вспыхивала болью, стоило чуть ею пошевелить. Эйнис все равно попробовал отыскать Мицар, но ему сказали, что ее забрала Мегрец. Не стоило сомневаться, что Мегрец сумеет сладить с внезапным детским взрывом… Но он немного беспокоился за Мицар: Мегрец бывала очень резка, если ее что-то раздражало, а детские капризы она всегда выносила с трудом… Как бы Мицар не попало сверх меры… Мицар постучалась, когда начало темнеть. Эйнис поднялся навстречу, поморщился из-за головы. Мицар держала руки за спиной, смотрела немного исподлобья, как всегда, когда приходила виноватиться. На лице у нее виднелись следы слез, но она была умыта, аккуратно причесана и наказанной совсем не выглядела. – Прости, пожалуйста, – сказала Мицар. – Что я на тебя накричала. Эйнис улыбнулся. – Я не сержусь. Мицар кивнула, вынула руку из-за спины и протянула тюльпан, сложенный из бумаги. – Это мне? Мицар снова кивнула и сказала старательно: – В извинение за мое поведение. Он сам научил ее подобающему способу извиняться перед Левым, еще год назад, когда Мицар, рассердившись, сильно толкнула ту девицу (как же ее звали?..) – и очень удивилась, когда девица расплакалась, а не дала сдачи. К чести Мицар, девица была старше ее тремя годами и заметно выше, но все равно драться с Левыми – последнее дело. Эйнис тогда посчитал, что Мицар уже достаточно взрослая, чтобы учиться полным формулам принесения извинения. Тюльпан был довольно кривой и мятый, поэтому, скорее всего, Мицар смастерила его сама. Правильно, где же ей было взять цветы посреди зимы. Даже для прекрасных нарциссов, которые Лив выращивает из луковиц в плошках с водой, еще слишком рано. Эйнис постарался ответить в тон, соблюдая полную серьезность: – Я принимаю его как свидетельство твоих добрых намерений. Но потом все-таки добавил: – Мне приятно, что ты вспомнила, мое солнышко. Эйнис осторожно, стараясь не делать резких движений, наклонился, подставляя щеку для поцелуя. Но Мицар вдруг приподнялась на носках и поцеловала его в лоб, очень серьезно и до странности похоже на то, как делала Мегрец. И стало как-то... неспокойно. Правда, дочь тут же потянула носом и порывисто прижалась к нему, боднула головой, обхватила за пояс, зарылась лицом в перевязь. Всегда у нее нежности, как у медвежонка – с наскока, неуклюже облапить и сопеть… Только она так выросла, что теперь и правда ребрам больно… Эйнис не успел толком прижать Мицар к себе, как она уже отпустила его и снова задрала подбородок, приобретя вид самый серьезный. Что-то важное происходило у нее в голове, но расспрашивать было не время. Мицар расскажет сама, если не наседать. Она ведь доверяет ему. – Хочешь, я тебе почитаю? – спросил он. Ехать гулять было поздно, даже если бы не голова. Она, впрочем, болела гораздо меньше. – Я сама тебе почитаю, – ответила Мицар. – Хорошо. Только постарайся не частить, пожалуйста, – он улыбнулся. – Выбирай, что ты хочешь? К третьей странице голова совсем перестала болеть. Мицар Это Мать не говорила проверить. Это Мицар решила сама, когда поразмыслила. Называется – эк-спе-ри-мент, так отец говорит. То же самое, что проверить, только очень по-серьезному. Огонь в камине горел вовсю. Решетка уже раскалилась, и воздух вокруг дрожал. Мицар очень глубоко вздохнула. Потом шагнула ближе, протянула левую руку – и крепко сжала на пруте решетки. Тут же отдернула. Первую секунду даже не было больно. А потом… ай. Ай. Ай! Мицар запрыгала и затрясла рукой в воздухе. Не пищать! Самое главное – не пищать! Потом Мицар долго и изо всех сил дула на ладонь, пока не стало лучше, и вытирала слезы – они сами набежали, она не ревела! Никого рядом не было, и Мицар посмотрела прямо на голову льва над каминной полкой. – Бывало и хуже! – строго сказала голове Мицар. Получилось похоже, как Рейна говорит. Да и правда, падать с пони, когда нога застряла в стремени, было и страшнее, и больнее. Мицар пошла наверх, продолжая дуть на ладонь. Пока дошла, вздулись пузыри. Гадость. Лив подняла голову от своих цветочных горшков, ахнула и подхватилась. Взяла за запястье, повернула руку к свету: – Чистое Пламя! Мицар, где ты так порезалась? Мицар посмотрела ей прямо в глаза и сказала как можно громче и отчетливей: – Я обожглась. Лив тряхнула головой, заморгала. А потом сказала: – Ножи – все-таки не игрушка. Она что, даже не видит: крови-то нет? Лив подвела Мицар к умывальнику, вылила на руку несколько кружек холодной воды. Стало гораздо лучше. Рука уже не болела по-настоящему, только ныла и как будто жглась изнутри. – Вот что, – сказала Лив. – Пойдем-ка на всякий случай к доктору. Лив вообще-то и сама много помогала доктору. Но так было даже лучше – пусть он тоже увидит. Лив попробовала взять Мицар за здоровую руку, но Мицар не далась. Еще не хватало. Доктор был нездешний, издалека, из самой Рихивары. Он забавно говорил, проглатывал концы некоторых слов, но отец сказал Мицар, что смеяться и тем более дразниться неправильно. Такое называется «ак-цент». Даже татуировки Правого у него были какие-то чудные. Мицар давно еще попросила поглядеть, и он дал, не обиделся. Мицар любила бывать у него. Он был разговорчивый, рассказывал интересное и все время говорил что-нибудь странное и смешное. Например, он разводил разноцветную плесень в стеклянных плошках и говорил про нее: «Вот, основа и опора всей цивилизации». Даже табличку такую над своей плесенью повесил. Это все потому, что из плесени делаются очень сильные лекарства. Бабушка говорила про доктора, что он очень приличный человек для безбожника. «Безбожник» значило, что он не верит в Чистое Пламя. И вроде как даже вообще ни в кого не верит. Это было как-то непонятно, потому что он ведь прошел через огонь, чтобы служить Матери. Сам он говорил так: «Все верно, моя госпожа. Я сущий безбожник, а здесь для того, чтобы исследовать ваш род. Всегда был очень любопытным». Ис-след-о-вать – это не по следам идти, это узнавать что-нибудь. Например, делать какой-нибудь эк-спе-ри-мент. Чтобы серьезно. – Как же вас так угораздило порезаться, моя госпожа? – спросил он. – Я обожглась, – твердо сказала Мицар. Он часто заморгал, совсем как Лив раньше. Потом сказал: – Когда порежешься, и правда бывает, что жжется. Потом он покачал головой, потом протер спиртом из склянки толстую иглу, потом проколол пузыри. Было не больно, только гадко. Потом велел потерпеть и намазал руку мазью. Вот тут стало еще как больно, но Мицар стиснула зубы. Мазь, которую он подцеплял стеклянной лопаткой, была с мудреным, длинным названием. Но пониже приписано: «от ожогов». Прямо толстым карандашом. Мицар даже знала эту самую банку: когда он отлучался, то приносил банку на кухню и оставлял. И еще говорил: «Может быть, все-таки перестанете ожоги сметаной мазать. Ну хоть когда-нибудь». Пока он возился с рукой, все время говорил, расспрашивал Мицар, где порезалась и чем. И поэтому было такое чувство, как будто его руки двигаются сами, а губы – сами. Это было как… Мицар такое видела в кукольном представлении: когда большая кукла, то людей там, под занавеской, на самом деле двое: один кукле рот открывает, а другой руками двигает. Иногда они путаются, кукла делает несуразное, и становится очень смешно. Но сейчас было не смешно. Было не по себе. – Вот и все, – сказал доктор и подмигнул. – Вы храбро держитесь, моя госпожа. – Бывало и хуже, – сказала Мицар. Он рассмеялся, но так, что почему-то не захотелось обидеться. – Вам нужно завтра придти, я сменю повязку. Если, конечно, само не заживет, что в вашем случае очень вероятно. Придете? – Я приду, – сказала Мицар. – Только не говорите папе. Он расстроится. – Не скажу, – доктор снова улыбнулся, а потом поморщился, потер висок и посмотрел на Лив. – Голова что-то подгуляла… Все эта оттепель, а?.. – Должно быть, – ответила Лив. – У меня тоже разболелась. * * * Эйнис Мегрец спала рядом в эту ночь – тяжелая горячая рука на поясе, горячее дыхание в затылок. Во сне она часто, не просыпаясь, прижимала его спиной к своей груди. И конечно, никаких кошмаров не снилось. И даже получилось выспаться, известия принесли уже утром. Мегрец подхватилась, накинула первое, что попалось под руку – и побежала. Эйнис замешкался, разыскивая халат, в котором было бы прилично спуститься, и последовал за ней. Было несколько ужасающих минут, пока он шел по лестницам, несколько тяжелых, как свинец минут, в которые заледенели руки и стало трудно дышать. Пока он думал: это вести про… имя, у него есть имя. Про Азалеха, сына Аридед. Но внизу услышал: «Лес», а еще «Свора» – и облегчение нахлынуло волной. Чистое Пламя, кто бы мог подумать еще несколько лет назад, что услышать «Свора» может принести облегчение! Кольцо из людей разомкнулось, когда появилась Мегрец. Нет, это не могла быть Бледная свора. Свора не оставляет после себя живых. Мужчина сидел у самого очага, и его обставили со всех сторон светильниками, которые Мегрец небрежно отодвинула ногой. Судя по одежде, мужчина был Правый, из деревенских, но больше ничего у него узнать не получилось, даже имени. Он сидел неподвижно, с остановившимся взглядом и только повторял, бесконечно, монотонно, одинаково: – Холодно, темно. Холодно, темно. Холодно, темно. Но несмотря на слова, совсем не пытался закутаться в одеяло, которое ему дали. Эйнис увидел краем глаза красное пятно в толпе. Мицар. Эйнис метнулся к ней, прижал к себе. Наверное, нужно было увести ее, зрелище помешанного было не для детских глаз. Но когда он положил руки Мицар на плечи, то понял, что руки у него дрожат – а дочь нет. Мицар коротко посмотрела на него, взяла его за руку – а потом снова повернулась к помешанному. И смотрела с интересом, не с испугом. Было что-то неправильное в том, что прикосновение к дочери успокаивало его, а не наоборот. Мегрец оделась в алый свет, подошла к мужчине вплотную, взяла его голову в свои руки, подержала так. Мужчина не отстранился, но ничего не изменилось. Он поглядел прямо на Мегрец тем же самым мутным взглядом и повторил: – Холодно, темно. Алый свет стал ярче. – Холодно, темно. Мегрец скрипнула зубами. Огонь добавился к свету, разлилось тепло. – Холодно, темно. Стало жарко, и свет залил весь зал. Мегрец с усилием, раздраженно выдохнула. – Холодно, темно. Полыхнуло так, что пришлось зажмуриться, и обдало сильным жаром. Хорошо еще, что все собравшиеся были приняты в огонь, и он не мог им повредить… Только нет, это же не так! – Мегрец, стой, ты же его обожжешь!.. Эйнис схватил ее за рукав – и увидел краем глаза, как с другой стороны схватила Мицар. Мегрец обернулась. Отступила на шаг. Несколько раз глубоко вздохнула. Пламя и свет поутихли. Было очень тихо, когда помешанный повторил: – Холодно, темно. Пламя резко взвилось один раз и опало снова. Мегрец обвела взглядом толпу, посмотрела поверх голов. – Кто его привел? – громко спросила Мегрец. – И почему вы решили, что это Свора? Не хотелось бы сейчас оказаться на месте того, к кому она обращалась. – Я, моя княгиня, – сказал один из егерей и указал на товарища. – Мы вдвоем его нашли. Он был совсем молод, из недавно взятых в огонь. Эйнис даже не смог, к своему стыду, припомнить имя. Его серая одежда с алыми нашивками, забрызганная и потрепанная, выдавала долгую и неприятную дорогу. – Это точно Бледная свора, моя княгиня. Я видел такое своими глазами первый раз, но мне рассказывали. Все признаки. Мы нашли вот его посреди хутора, и больше там живых не было. – Что было? Егерь огляделся по сторонам, затем ответил: – Здесь Левые, моя княгиня, я не хочу расписывать подробности. Достаточно сказать, что двери были заперты изнутри, а мертвые за ними… люди покончили с собой, моя княгиня, и некоторые из них очень… непростыми способами. («Холодно, темно»). Эйнис покрепче сжал плечи Мицар. За спиной зашелестело перешептывание, и в нем слышался страх, хотя ничто и никому не угрожало, не здесь, не в Башне, не рядом с Мегрец. Звезда – лучшая защита от всего, что может придти из Леса, от всего известного и неизвестного. Но Бледная свора – это Бледная свора. – Мы нашли следы собачьих лап – на снегу, на земле, и еще, знаете, как будто в дереве отпечатались. И белая шерсть, только ее мы не довезли, она растаяла. – А что этот? – спросила Мегрец. («Холодно, темно») – Мы нашли его в погребе, моя княгиня. Бормотание услышали. Не знаю, почему он выжил, но когда нашли, он сидел там, и кругом светильники с огнем расставлены. В перешептывании появились заметные нотки облегчения. Мегрец кивнула и задумалась – на секунду, не больше. Ее лицо стало мрачным, решительным и хищным. Она задала только еще один вопрос: – Где? И Эйнис понял, что ни в какой город они сегодня, конечно, не поедут. Мегрец убедилась, что снова объявилась Бледная свора, и значит – бросит все, чем бы ни была занята, и немедленно уедет выслеживать, искать и охотиться. И снова не скажет, почему. * * * Сборы заняли полтора часа. Стремительно, даже для Мегрец. Она распорядилась позаботиться о помешанном – и Эйнис, к своему стыду, порадовался, что нашлось кому им заняться. Когда его увели и стихло монотонное «Холодно, темно», даже дышать как будто стало легче. Но теперь Эйнис стоял на лестнице, за один поворот до дверей и готовился выйти, чтобы дать Мегрец и ее егерям свое напутственное благословение. Через окно было видно, как переступают лошади, дышат паром и растаптывают в грязь ненадежный утренний ледок. Мегрец – алое пятно среди серых – нетерпеливо поглядывала в сторону Башни. Она торопилась. Конечно же, она очень торопилась. И конечно, было совсем неправильно задерживать ее. Эйнис спустился еще на ступеньку и остановился. Наверное, не было ничего по-настоящему странного в том, как яростно Мегрец стремилась настигнуть Свору. Мегрец всегда охотилась на созданий Леса не только с пониманием долга, но и с азартом. Если скучала – могла отправиться загонять даже тех, с которыми могли справиться без ее помощи. О, конечно, всегда не без ее помощи: ведь она какой-то своей частью присутствовала в огне. Даже дети знают, что против созданий Леса защищают красная медь, соль и талая вода, но ничто не хранит лучше пламени. Если только оно зажжено именно от того огня, что выходит из рук звезды в день Огневорота. Да, Мегрец любила свою охоту. И все же, когда речь заходила о Бледной своре, дело как будто шло дальше и долга, и азарта. Словно счеты Мегрец к Своре были личным делом. Свора впервые появилась еще при ее отце – и с тех пор оставалась неуловима, что наверняка сильно задевало гордость Мегрец. Эйнис видел у ее карту с пометками во всех местах, где находили следы своры за несколько десятков лет. Словно Мегрец хотела найти закономерность. Странное занятие, если вспомнить, что Бледная свора, со всей очевидностью – чистейшее порождение гиннунгагапа, какие же здесь закономерности… Так, нужно перестать думать о посторонних вещах и идти исполнять свои обязанности. Скоро Мегрец начнет раздражаться. Она никогда и никак не давала воли своему гневу, но довольно и знать, что она раздражена из-за него. Чистое пламя, ну почему он не может взять и сделать такую простую вещь?.. Никто же не просит его охотиться на созданий Леса, почему же он… Там, внизу, слишком много Правых в одном месте, вот почему. Конечно, все станут держаться предельно почтительно, они всегда почтительны. Но они будут смотреть – и смотреть пристально. Они будут ждать благословения, которое нужно произнести громко, и не дрожать голосом, и не сбиться. Они будут ждать напутствия для каждого в отдельности, ведь они отправляются на опасное дело, и значит, надеются на силу предвидения и силу покровительства Левого своей звезды. А значит, нужно будет подойти к каждому совсем близко, прикоснуться, посмотреть в глаза. Он никогда не чувствовал в себе никакой особенной силы предвидеть и оберегать. Если уж на то пошло, он вообще никогда не чувствовал в себе никакой силы… А они верят. Не нужно читать в душах, чтобы знать. Они служат живому пламени, они следуют за живым пламенем, и живое пламя хранит их от видимых и невидимых бед. Так считалось. Так говорили. Так говорили они сами. Это было правдой, в конце-то концов. И все же они носили что-нибудь – счастливый камень с дыркой посередине, связку освященных колокольцев, особый уголек, закопченную деревяшку. Те, у кого были Левые супруги, что редкость среди егерей, могли похвастаться прядью волос – это, кажется, считалось особенно действенным… Некоторые носили свои обереги на виду, некоторые смущенно прятали. Мегрец никогда не порицала их ни единым словом. Только Рейна не носила ничего. У нее был муж и двое детей, и все же она не носила ничего. Но на то Рейна и считалась всегда даже среди других егерей безрассудно, отчаянно храброй. Эйнис спустился еще на ступеньку. И ведь он же знал, что чем больше оттягиваешь – тем тяжелее становится. Нужно просто глубоко вздохнуть и выйти. Просто выйти. Просто взять и… Быстрые, знакомые шаги послышались за спиной, и он вздрогнул. Это госпожа Филит, и значит, теперь выходить придется еще и под ее пристальным взглядом. А потом слушать, как не раз уже бывало, упреки, пусть и справедливые, в неумении встать, повернуться, слова вымолвить… Но госпожа Филит не остановилась. Только замедлила шаг, смерила его взглядом на ходу и бросила: – Я сама. Облегчение смешалось со стыдом. Ее шлейф прошуршал по ступенькам, исчез за поворотом лестницы. Эйнис спустился следом, остановился там, где его укрыла тень дверной створки. Громкий смех стих, как только госпожа Филит ступила во двор. Ей не нужно было ничего делать, ничего особенного. Только появиться, только пройти несколько шагов – прямая, очень прямая спина, высоко поднятый подбородок. Шлейф мгновенно намок, но не замедлил ее, она словно бы и внимания не обратила. Эйнис вдруг заметил, что на ней не только парадное платье, полностью красное с правой стороны, но и кольца, ожерелье, высокий резной гребень, сидевший в прическе как диадема. Подарки ее покойного мужа. Но как ни странно она смотрелась в своем торжественном великолепии посреди мокрого двора, Эйнис не осмелился бы сказать, что она выглядела неуместно. И тем более смешно. Егеря Мегрец опустились на одно колено – все сразу, единым движением, словно по команде, которой не прозвучало. Словно во время храмовой службы. Госпожа Филит подходила к каждому, брала голову в свои руки, смотрела в глаза и говорила, так отчетливо и громко, что Эйнис слышал каждое слово: – Твоя смерть далека. Три десятка раз она повторила одни и те же слова. Но всякий раз заставляла их звучать так, словно они предназначены тому и только тому, кто их слышит. У ее слов был смысл, вес, сила. Затем она целовала подставленный лоб, и в ее движении, в коротком касании ее губ было нечто от скрепляющей печати. Госпожа Филит приблизилась к дочери. Мегрец не стала опускаться на колено – разумеется, не стала. Мать кивнула ей – коротким, резким кивком. И Мегрец ответила тем же резким, значительным кивком, так что на короткое мгновение мать и дочь сделались очень похожи. Мегрец низко наклонила голову, и госпожа Филит поцеловала ее в лоб. А затем… Эйнис никогда прежде не видел, чтобы она делала нечто подобное, и тем более не прилюдно. Госпожа Филит обеими руками огладила Мегрец по голове, по плечам, огладила любуясь, гордясь. А потом с силой притянула к себе за затылок и что-то шепнула на ухо. Два слова, короткую фразу – не больше, больше бы не успела. И Мегрец улыбнулась – злой, веселой, хищной улыбкой. За спиной прыгнули через ступеньку. Потом еще раз. Потом явно запыхавшаяся, наскоро причесанная и заметно сердитая Мицар слетела с лестницы. Конечно, следовало самому разбудить ее, чтобы она могла проводить Мать. Но он, к своему стыду, слишком беспокоился о собственных обязательствах и все остальное упустил из виду. Мицар почти что пробежала мимо, в двух шагах. Потом все-таки заметила. Остановилась. Удивилась. Посмотрела во двор. Потом на него. Нахмурилась. – Ты не идешь? – спросила она Эйнис не успел ответить. Мицар схватила его за руку, вывела из тени и потянула за собой. Точнее, больше даже потащила, с ожидаемой решительностью, но неожиданной силой. Эйнис едва успел подобрать подол, чтобы не замочить в грязи. Теперь, когда весь ритуал проводов состоялся без него, он и вовсе не знал, что сказать. Но смущение исчезло, потому что… Потому что никто не смотрел на него. – Мицар, медведь-засоня! – Рейна рассмеялась и раскрыла объятия. – Чуть все на свете не проспала! И как я буду знать, какие гостинцы тебе везти? Мегрец хмыкнула. Мицар бросила руку Эйниса и подскочила к Рейне. Рейна подхватила ее, подбросила в воздух, потом подсадила в седло к Мегрец. Раньше сажала себе на плечо, но Мицар больше не помещалась… Мицар поерзала в седле, устроилась и тогда вовсю засияла, показывая пару щербин в зубах. Когда она сидела вот так, прямо перед своей Матерью, становилось еще заметнее, насколько же она маленькая копия Мегрец. В кафтанчике, скроенном на тот же лад, что кафтан ее Матери, из того же красного сукна, с такой же длинной черной косой, так же перекинутой на грудь. Только коса лохматая и вся в петухах, потому что Мицар плела ее сама… Рейна тоже запрыгнула в седло. Остальные последовали ее примеру, словно это было сигналом, и со всех сторон заскрипела кожа. – Два Дракона! – провозгласила Рейна. Эйнис и хотел бы сказать «прокричала», или что там делают с боевыми кличами, но Рейна именно провозглашала. А потом подмигнула Мицар, и Эйнис вдруг понял, что прямо сейчас любимое прозвище Мегрец приобрело другой, новый смысл… Мицар заулыбалась еще шире, хотя казалось, что шире некуда. – Два Дракона! – отозвались со всех сторон, оглушительно, как будто волной накрыло. Эйнис вздрогнул. И тогда засияла Мегрец. Конь затоптался под ней, застриг ушами, но Мегрец похлопала его по шее, подобрала удила, и он успокоился. Эйнис услышал еще одно «Два Дракона!», и еще одно, но словно сквозь толщу воды. Эйнис все еще видел людей и лошадей, но они словно отдалились, словно стали отражением на поверхности стеклянного шара. Мегрец же оказалась совсем близко, и сияние, которое лилось от нее, было плотным, плотным и тяжелым. Где-то в затылке появились мурашки и побежали по позвоночнику. Мицар почти потерялась среди алого сияния. Потом Мегрец поцеловала ее в макушку, что-то сказала ей – Эйнис не расслышал – и подхватила под мышки, чтобы ссадить с седла. Нужно было принять Мицар, и он даже сдвинулся с места – медленно, почему-то очень медленно. Но госпожа Филит стояла ближе и успела первой. Она приняла Мицар, с заметной натугой, и тогда… Так бывает, когда свечу зажигают от очага. Малый огонь отделяется от большого, внутри которого оставался невидим. Сияние задержалось вокруг Мицар на секунду, на две, на три – и только потом растаяло. Стало трудно дышать и невозможно сглотнуть. Рано!.. Рано, слишком рано!.. Ей нельзя еще, она… Она… У нее еще остались молочные зубки!.. – Два дракона, говорю же! – пророкотала Рейна одновременно где-то над ухом и очень далеко. Эйнис вдруг понял, что остро, страстно, до дрожи ненавидит ее. Хотелось одного, только одного: схватить Мицар в охапку, крепко-крепко, укрыть своим плащом, на нем нет плаща – да все равно! Укрыть, закутать, унести, спрятать, чтобы никто, никто… Сияние Мегрец стихло. И всадники пустили коней рысью – прочь, за ворота. Сырой подол противно лип к ногам. Брызги из-под копыт покрыли платье почти до пояса. Туфли промокли насквозь. Мицар бросила махать вслед, подскочила и повисла у него на шее. – Ты видел? – потребовала она ответа. – Ты видел, да? Ну ты же всё видел? Видел? Она и сама измазалась так, что придется с головой отмывать, что придется… придется… – Я видел, Мицар, – сказал Эйнис.