Ледяной ожог

– Говорят, настоящее доверие может появиться только спустя годы, – Альфис деловито ходит из угла в угол, – А у нас в распоряжении только пять дней. Пять. Гребанных. Дней. – Ты же знаешь, что в обычном бою его не победить. Думаешь, до тебя никому в голову не приходило просто убить его во сне или отравить? Нет, этот живучий засранец должен расслабиться, и только тогда кое-кто воткнет нож ему в спину. – А что, если этот твой план – полная чушь? Альфис делает небрежный жест в сторону Меттатона. – Ну, тогда мы потеряем нашу подопытную крысу. – Мы не можем доверить такое дело этому чокнутому, уродливому, тупому…. – Ш-ш-ш, Андайн, – Альфис отзывает подругу в сторону и что-то быстро шепчет, то и дело показывая на Меттатона и на серебряную деталь, которую держит в руках. Наконец глава королевской стражи резко поворачивается к Меттатону. –Ну так что, согласен? Проведешь пять дней в доме одного отморозка, грохнешь его, и будем считать, что ты свое задание выполнил. – А что взамен? – все еще недоверчиво спрашивает робот. – То, о чем ты сильнее всего мечтаешь, – обманчиво успокаивающий, вкрадчивый голос Альфис. Она сейчас – в роли дрессировщика, чья зверушка безвозвратно сорвалась с цепи, а представление вот-вот должно начаться. – Ее… На свободу? – рука Меттатона делает смутный жест в сторону алого сердца, заточенного под слоем стекла. Альфис кивает.

***

Ветер дул в раскрытое настежь окно, то и дело швыряя снежинки прямо на лицо Меттатона. Он смотрел расфокусированным взглядом в снежную бесконечность и что-то повторял себе под нос, будто бы напевая однообразную мелодию. – Красиво. Красиво. Красиво, – сумел разобрать Папирус. – Что ты несешь? – спросил он, подходя ближе к стоящей спиной фигуре. – Снег. До того, как попал сюда, никогда раньше не видел его вживую, – отозвался Меттатон, не оборачиваясь, – На вкус как обычная вода, только привкус очень мерзкий. Я представлял его по-другому. Папирус кинул короткий взгляд на бушующую метель, а затем подошел и решительным движением захлопнул оконную створку. – Зато я его насмотрелся вдоволь, – скептически отрезал он, – И ты скоро насмотришься. Тебе пора валить. Меттатон резко обернулся с нескрываемым удивлением на лице. – Неужели? Ты правда отпустишь меня одного в такую метель? – Еще как отпущу. Скажу больше: выставлю пинком, если не исчезнешь сам. В ответ робот лишь отмахнулся с улыбкой. – Ты говорил это тысячи раз, – проворковал он, облокачиваясь на холодный подоконник, – Ты просто хочешь казаться злым и страшным, правда? – Я с тобой не шучу. Меттатон картинно вздохнул и элегантно изогнул талию. – Значит, снова вернулись к тому, с чего начинали, – усмехнулся он, – Ты все-таки хочешь, чтобы я заплатил, да? Папирус молча подошел к роботу и грубо стиснул пальцами его локоть. – Последний раз тебе повторяю, шлюха, – холодно произнес он, наклоняясь совсем близко к лицу Меттатона, – Если хочешь разойтись мирно, это твой последний шанс. Между их лицами оставались считанные сантиметры. Даже при дневном свете глаза безумного робота горели, как желтые фонари. – Разойтись мирно… – прошептал Меттатон прямо в губы стоящего напротив скелета, не мигая, – Это фразу я тоже слышал. Ее говорят только тем, кого ненавидят, правда? На лице Папируса не дрогнул ни один нерв. – Так говорят тем, кто тебя разочаровал. От голоса Папируса повеяло гробовым холодом, и Меттатон поежился, немного отстраняясь назад. – Я… – робот испуганно моргнул глазами, – Я просто хотел согреться… – Согреться, значит, – выговорил Папирус, и в его глазах блеснуло разгорающееся пламя, – Сейчас я тебе покажу, лживая сука, что такое горячо. Папирус дернул Меттатона на себя и решительно поволок в сторону противоположной стены. Туда, где с новой силой разгорались языки огня. – Грейся, мразь, – прошипел Папирус, подталкивая упирающегося Меттатона прямо к источнику пламени. Колючие пальцы Папируса сомкнулись вокруг шеи робота, и сильная рука заставила его нагнуться. Меттатон в панике вцепился обеими руками за верхний край камина, хотя тот и был невероятно горячим. – Стой! – пискнул Меттатон, все еще не понимая, что происходит. Папирус холодно расхохотался. – Думаю, мне все-таки придется взять с тебя оплату, – сказал он, крепко удерживая в руках извивающееся от жара тело Меттатона, – За каждый из этих пяти дней, что ты мне врал. Его руки потянулись к кромке черных штанов, которые обтягивали угловатые бедра его сумасшедшего гостя. – Я никогда тебе не врал! – взвизгнул робот, когда язык пламени лизнул его колено, проплавляя искусственный материал насквозь, – Назови хотя бы один раз, чтобы я сказал неправду!! – Твоя ложь в том, что ты мне сказал не все, – зарычал Папирус, вновь притягивая к себе упирающегося робота. Рваными от ярости движениями он пытался стянуть вниз черную искусственную ткань, царапая серебристую кожу под ней. – Прекращай! Дергаться!! – рявкнул он, сопровождая каждое слово размашистым ударом. Меттатон на секунду замер, оглушенный едкой болью, а потом рассмеялся, уткнувшись головой в собственные руки. – Ты тоже соврал мне однажды, – сквозь горький смех произнес он. – Это еще когда?! Меттатон вдруг выпрямил руки в локтях и резко подался назад, упираясь ягодицами прямо туда, где красовалась бляшка ремня Папируса. Он обернулся через плечо и посмотрел в лицо стоящему сзади скелету: – Когда сказал, что никто не захочет трахать мое уродливое тело. На секунду Папирус замер, ошеломленный таким неприкрытым вызовом. А потом с размаху заехал Меттатону прямо по голове, заставляя его удариться лицом о поверхность камина. Раздался характерный металлический звук. Руки в алых перчатках разжали кирпичный выступ, и все тело робота полетело вниз. Папирус в последнюю секунду успел схватить его за волосы, прежде чем он упал прямо на горящие угли. – Сука, – выговорил Папирус со смесью испуга и ненависти, – Почему же Альфис тебя сделала таким непрочным?

***

Это пробуждение было одним из самых ужасных в жизни Меттатона. Хуже было всего один раз – тогда, когда он впервые очнулся в своем металлическом теле на операционном столе доктора Альфис. Он до сих помнил это ощущение раскаленной клетки, об угловатые стены которой билась его кровоточащая душа в отчаянных попытках найти выход. Теперь он тоже дергался из стороны в сторону, но ему никак не удавалось пошевелиться – что-то опутывало его тело, врезалось со всех сторон, вызывая боль на и без того травмированных участках. – Говорил же, это просто батарейки, – сквозь туман услышал он насмешливый голос Санса, – Наверное, слишком высокое… Напряжение. – Опять твои шутки не к месту! – раздраженный голос Папируса где-то совсем рядом. – Тьфу, Папирус, почему у твоего сахара такой отвратительный привкус? – Пей давай и хватит ныть. Меттатон резко распахнул глаза. Первое, что он увидел – металлическую цепь, которая намертво привязывал его к стулу. Только потом – сверкающий нож в руках долговязого скелета. – Добро пожаловать на чаепитие. Прости, в этот раз тебе не предлагаю, – Папирус картинно отпил свой напиток и отставил в сторону. – Зачем… – пробормотал робот, все еще видя окружающие предметы в дымке. Папирус поставил ступ напротив Меттатона и уселся в деловой позе. На нем красовалась его парадная красно-черная форма королевской стражи, будто специально надетая для такого торжества. – Ну давай, рассказывай, – сказал он, приподняв один уголок губ в недоброй усмешке. Меттатон молчал, глядя на него в упор. Его металлическое лицо было совершенно белым, а привычное золотистое сияние глаз больше напоминало тусклый аварийный свет. – У меня нет времени смотреть на то, как ты ломаешься, – прошипел скелет и широким движением поставил нож вертикально, уткнув его острием в ногу робота, – Ну что, говорить будешь? – Что ты хочешь знать? – безразличный и хриплый голос робота напоминал старый механизм, включенный после долгого лежания на свалке. – Еще один глупый вопрос, и, клянусь, я этим самым ножом тебе глаза вырежу. – Тебя хотят убить, – одними губами произнес Меттатон. Впервые его голос действительно звучал искусственно, будто бы в нем не было души, а лишь одна холодная механика. – Ничего себе новость, – послышался саркастический голос низкорослого шутника. Рука Папируса дернулась, и лезвие ножа вошло под кожу сразу на несколько сантиметров. Пленник закричал, задергался в крепких металлических цепях, но те намертво удерживали его от необдуманных маневров. – Ты обманул! – выдохнул он через боль, – Я ведь ответил… – Кто бы говорил об обманах, – в глазах Папируса горело адское пламя, совершенно не похожее на простое отражение огня из камина, – Помнишь тот дурацкий опрос? Я, между прочим, никогда не голосовал за твою смерть. А вот ты, похоже, проголосовал за мою. Не обращая внимания на умоляющее «не надо», которое сорвалось с металлических губ, он с новой силой облокотился на рукоять оружия. – Кто тебя отправил меня убить?! - зарычал Папирус, перекрикивая новый стон робота. Лезвие ножа вошло в искусственную плоть почти наполовину и замерло в напряженном любопытстве. – Они прикончат меня в тот же момент, как я произнесу это, – истерически хихикнул Меттатон, – Они ведь слышат. Слышат все-е-е, что я говорю, даже сейчас слышат, представляешь? Он запрокинул голову и засмеялся еще сильнее. – Тогда у тебя выбор небольшой, – мрачно ответил скелет, – Потому что, если ты не скажешь, тебя убью я. И поверь, твоя смерть будет очень долгой и мучительной. С улыбкой безумца Меттатон развернулся к Сансу. – Я же говорил, что они все одинаковые. А ты мне не верил. Альфис. Твой брат. Они все хотят, чтобы мне было больно, – то ли смешок, то ли всхлип. – Говори, тварь, – в голосе Папируса не было ни капельки сострадания. Он вытащил нож и приставил его стеклу на животе робота, за которым слабо светилась изувеченная душа. Металлическое острие указывало прямо на расколотое сердце. Но вместо желаемого ужаса на лице робота скелет увидел только безумную улыбку – это была отчаянная улыбка того, кому совершенно нечего терять. – Хочешь доделать то, что я начал пять дней назад? – хохотнул Меттатон, подаваясь всем телом вперед, будто желая сам насадиться на нож, – Но я скажу тебе. Скажу. А еще больше расскажет твоя начальница из королевской стражи. Меттатон вдруг зажмурил глаза и замер, ожидая чего-то совершенно ужасного. Но ничего не произошло. Только Папирус нахмурился, а Санс лениво хохотнул и пробормотал что-то вроде «ну я же говорил». – АНДАЙН!!! – внезапно пронзительно заорал Меттатон, – Альфис! Андайн! Ауууууууу! Где же вы, где ваши обещанные мучения, где моя смерть, почему вы молчите, а? Что, все еще надеетесь, что я смогу его прикончить?! Папирус резко встал и отвернулся к Меттатону спиной. Его плечи тяжело вздымались с каждым напряженным вдохом. Проведя пальцами по лицу, он снова повернулся к прикованному роботу. – Заткнись! – прикрикнул на него Папирус. Он взял со стола чашку с недопитым чаем и опрокинул залпом, как будто бы это могло разом решить все его проблемы. – Это вопрос доверия, – в исступлении бормотал Меттатон, – Доверия кому? Здесь все предатели, каждый врет, каждый, каждый… – Санс! – крикнул Папирус еще громче, – Что будем делать с чокнутым? Санс? Обернувшись, Папирус увидел, что Санс лежит, неподвижно распластавшись на диване. Рядом с ним валялась чашка чая, из которой на пол вытекли остатки коричневой жидкости. – Какого черта… – широкими шагами он подошел к брату. Тот крепко спал, не реагируя на крики, происходящие вокруг. Папирус несколько раз грубо тряханул его за плечи, но тот так и не открыл глаз, – Что с моим братом, шлюха?! Это твоих рук дело? – Доверия. Доверия, – Меттатон раскачивался взад-вперед в сопровождении лязга цепей, – Ты уверен, что доверяешь сам себе? Хотя вопрос был задан в пустоту, Папирус почему-то сам задумался над ответом. Сам не понимая, зачем, он опустился на пол рядом с Сансом и устало провел рукой по глазам, которые почему-то норовили закрыться в любую секунду. Странный сахар на вкус. Его глупая невнимательность, а все из-за этого робота, этого проклятого существа, которое перевернуло вверх дном всю его жизнь. – Я же не мог… – чувствуя надвигающуюся панику, пробормотал он. Доверие. Предательство. Ярость и обида, затмевающая благоразумие. Он захотел резко вскочить, но почему-то внезапно совершенно неуклюжие ноги, так до конца и не распрямившись, заставили его осесть обратно на пол. Тело как будто мгновенно стало весить тысячи тонн и намертво приклеилось к земле. Слабеющие пальцы разжали нож. – Снотворное, – услышал Папирус расплывчатый голос Меттатона, уже не понимая, кому он на самом деле принадлежит – связанному роботу, который теперь находился от него на недостижимом расстоянии, или же его собственному внутреннему сознанию, которое все еще упрямо пыталось ухватиться за жизнь, – Помню, ты говорил, что добавляешь много-много сахара, когда нервничаешь. А еще можешь спутать даже самые простые… Конец предложения растворился в могильной темноте.

***

Освободиться от цепей оказалось куда проще, чем это могло показаться. Всего лишь небольшая магическая атака, и прочный металл треснул, как будто сделанный из хрупкого стекла. Немного прихрамывая, Меттатон подошел к лежащему на полу скелету. Беспомощный – было первое слово, которое приходило в голову при виде того, кто считанные минуты назад так старательно пытался вжиться в роль сурового палача. Беззащитный – второе. На лице Папируса застыло совершенное спокойствие, не свойственное ему даже в самом хорошем расположении духа. Даже неизменный оскал больше не выглядел устрашающе. Робот опустился на корточки рядом с хозяином дома и вынул из расслабленных костлявых пальцев нож, наполовину перемазанный алой краской. – Неужели так просто? – тихо спросил он у спящего. Наточенный нож прислонился к горлу хозяина дома. Всего два росчерка лезвием на хрупких костях, и все будет кончено. Он будет свободен, это уродливое, никому не нужное тело наконец отправится на свалку, а он сам… Что ж, это еще предстояло решить. Казалось, что могло быть проще? Меттатон прислонил оружие прямо к выпирающим шейным костям, плашмя проводя кромкой металла по выступающим бугоркам. Казалось, если надавить чуть сильнее – мгновенно польется кровь. Вот только что-то изнутри удерживало его, как будто невидимая цепь все еще опутывала механическое запястье. Погруженный во внутреннюю баталию, Меттатон продолжал сидеть в окружении одной лишь давящей тишины, гипнотизируя золотистым взглядом вытянутое лицо скелета. Руки дрожали все сильнее, заставляя лезвие ходить ходуном. Глубоко вдохнув, Меттатон вдруг резко занес нож для удара. А в следующую секунду окровавленный нож с противным дребезгом полетел на пол. – Иди к черту, Альфис, – прошипел робот сквозь зубы, – Я больше не убиваю для твоих дурацких шоу. Меттатон поднялся на ноги и быстрым шагом направился к выходу из дома. Уже на пороге, он ненадолго замер, зажмурив глаза, и резко втянул ледяной воздух – как будто готовясь к прыжку на глубину. А потом побежал прочь, так быстро, насколько ему позволяла раненая нога. Не обращая внимания на глубокий снег, в котором утопали его ноги, он двигался все глубже в запутанный лес Сноудина. Он бежал, не оглядываясь, хотя и знал, что никто не преследует его по пятам – никто, кроме неумолимого холода, который заставлял все детали в его теле скрипеть и двигаться в замедленном темпе. Механическое тело не было предназначено для низких температур. Каждый шаг давался все труднее, а ноющая боль в ноге настойчиво разъедала обширный участок вокруг кровоточащей раны. Как назло, снегопад почти прекратился, и теперь на свежем белом фоне был явно расчерчен весь его путь. Не имея ни малейшего представления о своем местонахождении, Меттатон опустился прямо на снег, наконец позволяя редким снежинкам спокойно падать на его холодеющую кожу. – Этот – точно последний, – хрипло бормотал он перед каждым вдохом, удивляясь, что до сих пор еще не превратился в прах. Но тут кое-что странное привлекло его внимание. Меттатон не сразу поверил своим глазам, когда увидел его: голубой цветок, слегка припорошенный снегом, который рос из ниоткуда совсем рядом с ним и был окружен странным голубоватым сиянием. Эхо-цветок, тот, что обычно выживает лишь вблизи водопадов, пробивался наперекор всему посреди тонн вечной мерзлоты. Робот наклонился, чтобы прикоснуться к цветку заледеневшей рукой и затаил дыхание в надежде что-то услышать, но цветок был безмолвен. – Почему вы все молчите? – слабо усмехнулся Меттатон, – Нет никого… Ни внутри, ни снаружи… От холода, от Альфис… Какая разница? Цветок тоже молчал, внимательно вслушиваясь в слова робота. И тогда Меттатон заговорил сам – глупые, безумные слова, предназначенные для того, кто никогда их не услышит. Когда слова иссякли, Меттатон отстранился и устало облокотился спиной на дерево. Холод проникал все глубже, доставая до самых потаенных деталей, но робот не двигался с места. – Не привязываться к людям. Не привязываться… – пробормотал он, обхватывая себя руками. Пальцы легли на то место, где совсем недавно зияла кровоточащая рана. Меттатон надавил на нее посильнее, ожидая почувствовать боль, но вместо этого кончики пальцев лишь мягко углубились в однородную плоть. Встрепенувшись, Меттатон ощупал место эксперимента Альфис несколько раз. Под ледяной кожей не было ничего, только два шрама на поверхности: один – грубый и выступающий, от стежков Альфис, другой – еще совсем свежий, но тонкий – работа Папируса. Меттатон снова глубоко вдохнул воздух, пытаясь снова заставить себя мыслить ясно, не падая в очередное безумие. «Надо наконец вылечить твою царапину». «Какого черта ты разрешил ему это сделать?» «Обратная связь немного барахлит». «Он точно, точно уносил ее с собой». «Меня оставили даже голоса». – Ничего не слышала, – выдохнул он, продолжая завороженно водить пальцами по месту операции, – Не знает. Ничего, ничего не знает… Меттатон поднялся на ноги, все еще неуверенно оглядываясь по сторонам. Во все стороны – бесконечные столбы деревьев. – Ты ведь хотела, чтобы я обманывал, правда? – спросил он кого-то воображаемого, будто стоящего посреди деревьев, – Ну что ж, Альфис… Только один раз. Только ради тебя.

***

***

***

Из-за запертой двери по коридору лаборатории разносились приглушенные голоса. Здесь, в кромешной темноте, каждый шорох слышался неестественно громко. Каждое слово звучало совершенно отчетливо, прежде чем пустые лабиринты поглощали его навсегда. – Честно говоря, мы с Андайн уже списали тебя со счетов, – говорил скрипящий женский голос, – Думали, ты облажался, как и всегда. Но когда она позвонила и сказала, что Папирус не явился на церемонию… Что ж, надо отдать тебе должное. Ты не такой уж и бесполезный. – Искренний комплимент? – переспросил собеседник с очевидно натянутой усмешкой. – Не обольщайся. Если бы Андайн вовремя не вмешалась и не убрала с дороги жирного скелета… Хотя, судя по твоему виду, все опять пошло не по плану, так? – Это уже не важно, – второй голос звучал упрямо, несмотря на заметную усталость и хрипоту, – Твоя часть договора. Ты обещала. – Не думала, что ты окажешься таким расчетливым, – холодно прокомментировал женский голос, – Давай уже, садись на кушетку. Надо побыстрее с этим покончить. Звук отодвигающегося стула и короткие шаги по комнате. Затем – механические щелчки, с которыми ученая один за другим намертво зафиксировали положение пациента, несмотря на вопросительное «А для чего…?». – Альфис, как думаешь, Напстаблук простит меня? – голос робота выдавал легкое волнение, – Я знаю, что он обижен, но я ведь извинюсь. Хочу, чтобы он понял, как я скучал по дому. – Никогда не понимала твою идиотскую, кхм, любовь к свободе, – отозвалась ученая по ходу работы, – Ты же и дня не проживешь в этом мире со своей наивностью. Альфис принялась ходить из угла в угол, подключая какие-то провода и приборы. Она что-то говорила себе под нос и деловито хмыкала каждый раз, когда находила нужный разъем. – Может, в призрачной форме они больше меня полюбят? – продолжил робот с мечтательным энтузиазмом, – Я на самом деле понял, что у отсутствия тел множество плюсов. От тела только больно. Я раньше не понимал. Ученая подчёркнуто игнорировала воодушевленные возгласы, продолжая торопливо регулировать какие-то индикаторы, которые подавали свой искусственный голос при каждом новом нажатии. – Странно, Андайн должна была уже прийти, – проворчала она под нос, – Еще остались незаконченные дела. Кнопки издавали противный писк при каждом прикосновении покрытой желтой чешуей руки. – А если когда-нибудь мы выйдем на поверхность… – Да хватит уже быть таким наивным идиотом!!! – Альфис с раздражением отшвырнула в сторону какой-то предмет, и тот покатился по полу, – Ты что, правда решил, что будешь жить? Что твоя и без того побитая душа не сдохнет, пока я буду отрывать ее от тела?! Повисла резкая тишина. – Но ведь у нас был договор… – непонимающе проговорил робот. Вся его смелость разом куда-то испарилась. – И я его выполняю. Я ведь обещала освободить твою душу? Обещала. А за последствия я уже не ручаюсь, – Альфис снова принялась за работу, с особым ожесточением громыхая металлическими деталями. – Но почему… почему ты не предупредила, н-не сказала, не… что это все – необратимо? – Меттатон, твоя доверчивость – не моя проблема, – тяжелая аппаратура медленно загудела, наполняя внешний лабиринт гулким и протяжным воем, – Хотя таким идиотам, как ты, почему-то постоянно везет. – Везет?! – в голосе робота было отчаяние. Раздался громкий металлический лязг. Это Меттатон дернулся в креплениях, намертво удерживающих его на операционном столе. – То устройство, которое я тебе вживила. Ты хоть знаешь, для чего оно было на самом деле? Когда мы поняли, что ты совсем отбился от рук, мы решили перевести тебя на… хм… Прямой контроль. Управление телом и сознанием, если тебе так понятнее. Правда, из-за твоих суицидальных наклонностей пришлось все делать наспех. Мы планировали просто грохнуть этого наивного скелета твоими руками, как радиоуправляемым роботом, а потом свалить убийство на тебя. Но эта экспериментальная дрянь не прижилась. Да еще и скелет умудрился ее обнаружить и достать из твоего уродского тела. Сигнальный звук оповестил о том, что устройство было готово к использованию, но Альфис продолжала говорить, с каждым разом все громче и обозленнее: – Мы уже были уверены, что ты окончательно сбежал, или помог скелету, или натворил еще что-нибудь в твоем стиле, но ты… Ты настолько идиот, что сам вернулся прямо сюда, да еще и задание выполнил! – И теперь… Что? Ты просто хочешь меня убить? Альфис было уже не остановить. Она тараторила с яростью, будто желая под конец высказать Меттатону все-все плохое, что скопилось в ее мрачной душе. – Я и так принесла в жертву свою репутацию из-за того, что сделала тебя! У меня был шанс восстановить карьеру, если бы я успешно протестировала на тебе свое новое устройство, но ты… Ты и в этот раз умудрился все сделать неправильно! Ты, тупая железка! Мой эксперимент… ты должен был слушать эти голоса, а не оказывать свое никому не нужное сопротивление! – Альфис, почему ты надеваешь наушники? – задыхающимся голосом, в панике пропищал Меттатон, понимая, что бежать уже некуда. – Я не хочу оглохнуть, – прозвучал сухой ответ. Скрип заржавевшего рычага и громкий щелчок. …Дикий крик пронзил темноту лабиринтов, многократно отражаясь от облезших стен. Этот надрывный голос шел не из синтетических голосовых связок и даже не из встроенного динамика – сама душа пойманного в ловушку призрака выла изо всех сил, раздираемая нечеловеческой болью. «Папирус. Дорогуша… (смех) Ты, наверное, не понимаешь, почему… Почему я не убил, хотя должен был. (пауза) Представляешь, Альфис ведь пообещала, что освободит меня, если я это сделаю… Хаха… (кашель) Что мне стоило? Еще один к моей коллекции. Хотя ты знаешь, что мне никогда не нравилось… Уже неважно. Я ведь так хотел домой. Но… У тебя я… Я… (тяжелый вдох) Мне просто нравилось говорить… О разном. Глупо, но иногда мне казалось, что это все по-настоящему... Что я уже дома, представляешь? (смех) И я… Я бы хотел… сказать еще что-нибудь, но ты же знаешь, Папирус… Мертвые не разговаривают». Эхо-цветы обычно помнят лишь обрывки речи, но этот, выросший посреди заледенелого леса, запомнил каждое слово робота. Кровавая дорожка на снегу. Сбивчивые следы, что показали путь. За воем Меттатона и треском электрических вспышек никто не заметил – и, тем более, не услышал – как кто-то усиленно барабанит в дверь. Из щели под дверью сияли зловещие всполохи, в которых убийственно-красный чередовался с голубоватыми электрическими разрядами. Альфис тоже кричала что-то свое, иногда прерываясь на хохот, но ее слова было не разобрать – все это было полным безумием, неумолимо достигающим критической отметки. И тогда с оглушительным треском дверь слетела с петель и грохнулась на пол. – Прекрати это немедленно!!! Яростный крик Папируса слился с душераздирающим воплем Меттатона. Одетый в парадную униформу королевской стражи, разъяренный скелет сжимал в руках пылающую кость – свое самое смертоносное оружие. – Ты?! – Альфис попятилась назад, невольно отпуская рычаг убийственного аппарата, – Ты же должен быть мертв! – Должен быть, – без тени дружелюбия усмехнулся Папирус, – Но, как твой робот однажды справедливо заметил… мертвые не разговаривают. Меттатон прекратил кричать и теперь просто лежал, судорожно постанывая и хватая воздух ртом. Неторопливым шагом скелет угрожающе двинулся в сторону ученой. Альфис испуганно вжалась в стену, то и дело искоса поглядывая на длинный рычаг. – Итак, – объявил Папирус торжественно, когда подошел к ней совсем вплотную, – Я, Великий Папирус, новый глава королевской стражи, конфискую твоего робота. За плохое обращение. – Г-глава королевской стражи? – не веря своим ушам, переспросила она. – Азгору… скажем так… не нравится, когда его подчиненные ставят под сомнение справедливость его решений. Так что Андайн… Да кому я объясняю? Тебе-то лучше знать, – в глазах Папируса сверкнуло пламя. – Т-ты все не так понял! – вскрикнула ученая поспешно, – Это все робот. Робот, видишь? Он хотел тебя убить, а теперь я наказываю его, разве это не очевидно?? Меттатон дернулся и издал какой-то невнятный звук, похожий то ли на возмущенный стон, то ли на бессвязный набор букв. – Видишь?! – Альфис ткнула на него пальцем, – Он же совершенно сумасшедший! – Ага, – кивнул Папирус честно. – Надоедливый, наглый!! Папирус снова кивнул. – Абсолютно не нужный никому. На этот раз Папирус промолчал, продолжая внимательно наблюдать за действиями ученой. Вдруг Альфис встрепенулась и одним рывком оказалась около рычага. – И конечно же никто не будет против, если он умрет прямо сейчас! – взвизгнула она. А потом всем своим весом вдавила рычаг до упора. Меттатон зажмурил глаза, готовясь к новой волне неистовой боли – но ее не последовало. Вместо этого он услышал сухой смех Папируса, который со злой издевкой смотрел на уже потерпевшую поражение королевскую ученую. Безо всяких колебаний, он замахнулся и заехал ей светящейся костью прямо по голове, от чего она мгновенно свалилась без чувств. – Вот видишь, – сказал скелет, наконец разворачиваясь к Меттатону, – Достаточно просто вовремя выдернуть провод. Папирус приблизился к подобию медицинской койки, на которой находился зафиксированный пленник. И без того надломанная душа за растрескавшимся стеклом отсвечивала нездоровым багровым оттенком, разгораясь то сильнее, то слабее в такт с тяжелым дыханием. Сам же робот не мигая смотрел в потолок плохо сфокусированными зрачками. Скелет по очереди освободил от ремней его шею, запястья и ноги. Меттатон сразу же попытался привстать, схватившись дрожащими руками о металлический край койки, но его сил хватило только на слабый рывок, сопровождаемый напряженным стоном. Папирус помог ему принять сидячее положение, придерживая за спину. Робот провел руками по лицу, стирая с висков остатки мокрых следов от слез, и неуклюже заправил за ухо черную прядь. – И что вы делаете… с конфискованными предметами? – хрипло и тихо спросил он, не поднимая глаз. – Как пойдет. Те, что нравятся, забираем себе, – Папирус многозначительно подмигнул одним глазом, однако робот не увидел этот жест. Меттатон опустил ноги в алых сапогах на пол и медленно встал, пошатываясь на острых каблуках. Несмотря на крупную дрожь в коленях, он сделал несколько осторожных шагов, явно намеренно избегая встречаться с Папирусом взглядом. – Бегом, у тебя есть 15 минут, чтобы собрать все свои вещи, – сказал скелет с напускной строгостью, хотя непривычное выражение его обычно хмурого лица свидетельствовало о чем-то совершенно другом, – Нам надо успеть вернуться, пока не стемнело. – Нам? – Да, Меттатон. Нам. Робот замер на месте. Даже тяжелое и хрипловатое дыхание на секунду прервалось. Не оборачиваясь, он спросил тихо, робко, как будто безумно боясь услышать ответ: – Так мы правда… вместе идем...? – …Домой. Меттатон с недоверием поднял изможденное лицо и уставился на Папируса своими гигантскими золотистыми глазами. Некоторое время робот напряженно сверлил его покрасневшим от долгого крика взглядом, ожидая, что скелет в любой момент обратит все сказанное в шутку или вовсе начнет издеваться над его наивностью. А потом Папирус почувствовал, что его туловище стремительно опутывают чужие металлические руки. Всего несколько секунд – и робот уже практически вплотную прижался к нему, окатывая волной знакомого карамельно-металлического парфюма. Папирус прекрасно знал, что должен был зарычать и оттолкнуть бесцеремонную железку, которая наглейшим образом нарушала все границы его личного пространства. Он должен был начать возмущаться. Должен был. Но неожиданно для самого себя лишь опустил голову вниз, слегка касаясь губами взъерошенных волос на макушке безумного робота. В тот момент скелет почти не видел лица Меттатона – но по какой-то странной, мистической причине был уверен, что неловкая улыбка, едва заметно игравшая на искусственных губах, возможно, впервые за долгое-долгое время была абсолютно настоящей.