Ледяной ожог

Меттатон шипит и морщится, стискивает пальцами сиденье стула, пока Альфис орудует своими инструментами глубоко внутри свежей раны. – Неудобное место, – бормочет она, то и дело меняя в руке щипцы и пинцеты, – Тебе стоило бы стрелять повыше. Андайн, скрестив руки на груди, без единой эмоции наблюдает за процессом. – Так разрежь еще где-нибудь своим скальпелем. – Нельзя. Посмотри, сколько крови. Чем больше ран, тем меньше шанс, что мое экспериментальное устройство приживется. Андайн делает нетерпеливый жест рукой. – Надо было просто засунуть в него бомбу. Один взрыв – сразу на две проблемы меньше. – Поздно, дорогуша, – выговаривает Меттатон, не разжимая стиснутые до скрежета зубы. Когда Альфис наконец делает шаг назад, любуясь результатами своей работы, лицо Меттатона совершенно бледное. – Зачем мне это все? – спрашивает робот слабым голосом. – Меры предосторожности, – сухо объясняет Альфис, – Будешь глупить – тебе будет очень, очень плохо. Попробуешь вытащить самостоятельно – умрешь. – Глупить? – Я же знаю о твоей дурацкой привычке привязываться к незнакомцам. Столько раз тебя наебали, а все равно ведь надеешься, что кому-то не насрать на тебя, твои проблемы и… – И что мне мешает прямо сейчас выдернуть с корнем эту дрянь? – перебивает ее Меттатон, явно не желая досушивать ее монолог да конца. – Тогда ты никогда больше не попадешь домой.

***

Когда Меттатон открыл глаза, прямо ему в лицо светил яркий свет. Это не был обычный серый полумрак, пробивающийся из-за тяжелых облаков – это было настоящее зимнее солнце, которое светило прямо в окно и попадало своими лучами на кухонный стол. Робот медленно приподнял голову и сразу же заметил, что на его поврежденной руке красуется свежий бинт. Он попробовал пошевелить рукой и с удивлением отметил, что навязчивая боль практически исчезла. Казалось, даже голова стала мыслить яснее. Из гостиной доносился монотонный звук включенного телевизора. Меттатон встал и направился туда, ожидая увидеть кого-нибудь из братьев перед широким экраном. Однако комната была абсолютно пуста – только на полу около дивана стоял недопитый кофе. Робот неспешно обошел весь дом в поисках хотя бы одной живой души. Он заглянул в каждую комнату – сначала душную комнатушку Санса, которая была похожа на сплошной мусорный хаос, а потом холодную комнату Папируса, где на полу все еще блестели неубранные осколки. Наверняка Папирус ушел на службу, решил он. А Санс опять пропадает черт знает где. Входная дверь была приоткрыта, и сквозь щелку лился теплый свет. Меттатону безумно захотелось выйти наружу и подышать манящим морозным солнцем. Солнце здесь было совсем не таким, как в Хотленде. Оно было свежим, еще не пораженным той же самой инфернальной болезнью, которая выжигала все живое вокруг ненавистной лаборатории. Однако как только робот приблизился к двери, та внезапно с громким треском распахнулась, чуть не впечатав его в стену. В прихожую буквально влетел Папирус, держа на руках что-то крупное и с виду довольно тяжелое. – Чего стоишь?! – заорал он, и даже не останавливаясь побежал куда-то вглубь квартиры, – Побудь полезным хоть раз в своей блядской жизни! Меттатон спешно последовал за ним. Он увидел, как скелет торопливо, но при этом бережно раскладывает что-то на диване. Черная куртка с белоснежным мехом, окрашенным багровой кровью. Припорошенные снегом кеды. Санс. – Говорил же этому идиоту, что когда-нибудь его прибьют, – рычал он, снимая куртку с неподвижного скелета, – Столько раз пытался вбить ему в голову… Робот выглянул из-за плеча Папируса и увидел, что на черепе Санса зияет внушительных размеров трещина. – Удар со спины, – нервно размышлял скелет, игнорируя любые попытки Меттатона подступиться поближе и помочь, пока в бешенном темпе проводил какие-то невообразимые манипуляции с бинтами и пластырями, – Явно хотели убить. – А вдруг он просто случайно… – Нет! Здесь ничего случайно не бывает. Никто не стал бы просто так на него нападать, – ответил Папирус чуть ли не со злостью, – Они… кто бы это ни был, прекрасно помнят, что стало с теми, кто когда-то уже пытался. Будто в подтверждение его слов, ножницы с агрессивным металлическим лязгом разрезали бинт. А в следующую секунду на весь дом раздался противный треск, который на деле оказался звоном старого телефона. – Иди ответь, – приказным тоном скомандовал Папирус, не поднимая головы. – Х-хорошо, – торопливо отозвался робот. Он сделал насколько коротких шагов по направлению к старому телефонному аппарату и замер в нерешительности. Папирусу было совершенно незачем знать о его необъяснимой фобии перед этим излишне разговорчивым предметом техники. Сделав глубокий вдох, Меттатон снял трубку. – З-здравствуйте, – сказал он нерешительно. – Меттатон?! – трубка вдруг заорала так громко, что робот прикрыл ее рукой, боясь, что стоящий неподалеку скелет все услышит, – Какого черта ты разрешил ему это сделать, придурок, дебил, ты чуть не провалил все задание! Если бы мы не… мм… – Что? – непонимающе переспросил тот, когда голос Андайн прервался, как будто кто-то закрыл ей рот рукой. Он услышал странную возню и взволнованный шепот на другом конце провода. – Забудь. Просто… Похоже, твоя встроенная обратная связь почему-то немного барахлит, – вдруг услышал он голос Альфис, – Ты вряд ли сможешь получать наши… советы. Хотя ты и так игнорировал их, как только мог. Короткий шорох, и снова Андайн на проводе. – Зато мы прекрасно все слышим про тебя, так что даже не вздумай учудить какую-нибудь херню! И если еще раз рискнешь звонить на этот телефон… – Я не понимаю, что… – Разберешься сам, – отрезала Андайн, – Тебя ебет смерть какого-то жирного скелета? Он только все усложнял! Не отвлекайся. У тебя в запасе меньше суток. – Смерть? – переспросил Меттатон шепотом. – Меньше суток, Меттатон! Ты помнишь, что с тобой случится, если ты облажаешься? Робот прикрыл рукой трубку и украдкой взглянул на Папируса, ожидая, что тот вовсю занимается младшим братом. Однако тот пристально и напряженно разглядывал Меттатона, как будто что-то было не так. – Это Андайн, – сообщил ему Меттатон. Всего в несколько широких шагов скелет вдруг очутился рядом. Он вырвал трубку из его рук и швырнул на место с таким звоном, что было удивительно, как та осталась цела. – Идиот, – рявкнул он, – В твоей башке и вправду одни железки. Меттатон непонимающе вытаращил глаза и на всякий случай отпрыгнул на безопасное расстояние. – Я сделал, как ты просил и… – Я просил тебя поднять трубку и сказать, кто звонит! А не говорить с… кто бы там ни был! – Меттатон хотел было запротестовать, но скелет сразу же перебил, – Да знаю я, что тебе пришлось бы первому заговорить! Просто… Черт!! Неужели нельзя было самому подумать головой! Он сам ухватил себя за голову. – Сначала Санс, теперь… Блять, да какой из меня глава королевской стражи, если я даже двух идиотов защитить не могу! – Ты что, – Меттатон удивленно и недоверчиво округлил глаза, – Переживаешь за меня? – НЕТ!!! – рев Папируса прозвучал куда отчаяннее, чем надо, – Просто… Когда я нервничаю, я начинаю все делать не так, и тогда все становится еще хуже, и тогда… – Она меня не узнала… наверное, – решился перебить его Меттатон. Папирус сделал вид, что ничего не услышал, и зашагал обратно к лежащему на кровати брату. Тот уже выглядел немного получше и, казалось, теперь просто спал, как и всегда. – Но я все равно не понимаю, – Папирус дотронулся рукой до повязки на голове Санса, – Зачем? Они не взяли денег, не взяли его нож, и даже… Тут он осекся. Как будто вспомнив что-то очень важное, он вдруг схватил куртку Санса и принялся судорожно лазить по карманам. Потом он вскочил с места и начал рыться в куче вещей Санса, наваленных в прихожей. – Он точно, точно уносил ее с собой, – говорил сам с собой Папирус, шаря рукой по поверхности стола и заглядывая в шкафчики. – Что-то пропало? – спросил его Меттатон, совершенно не догадываясь, о чем идет речь. – Не нравится мне это все, – сказал Папирус сам себе. Меттатон не сильно разбирался в выражениях лица скелета, но эта странная гримаса явно соответствовала тревоге. Пока Папирус перекладывал из стороны в сторону хлам Санса, робот снова посмотрел на телефон. Загадочный аппарат странно заманивал его в свои сети, будто приглашая испытать на прочность свой страх. – А можно мне… – начал осторожно Меттатон и показал пальцем на телефонную трубку. Папирус раздраженно махнул рукой в ответ. – Только не звони на номер Андайн. Или тех, кто тебя сразу же ей сдаст. На лицо Санса падал ослепительный солнечный свет, подчеркивающий его нездоровую белизну. Папирус подошел к окну и наглухо задернул шторы.

***

Меттатон думал, что давно забыл этот номер – слишком много времени прошло с тех пор, как он в последний набирал его. Но как только он поднес палец к нарисованным на панели телефона цифрам, тот рефлекторно потянулся к хорошо заученной комбинации. Тревожные звук нажатия кнопок. Длинные, дрожащие гудки. Щелчок. – Говорите, – низкий голос на другом конце телефона прозвучал не особо дружелюбно. – Б-блуки! – взволнованно вскрикнул Меттатон, с силой вцепившись в трубку от нахлынувших эмоций. – Кто это? – Это я, Блуки, – на лице Меттатона засияла широкая улыбка, – Ты не узнаешь? Это же я, я… Просто хотел сказать, думал, тебе захочется, чтобы я… Холодный голос резко перебил его: – Для тебя – Напстаблук. Меттатон нервно хихикнул, а затем переспросил с прежней улыбкой: – Ч-что ты имеешь в виду? – Что слышал, – голос был предельно серьезным, – Удивительно, что тебе вообще хватило наглости звонить мне после всего, что ты натворил. Меттатон замешкался. Это была совсем не та реакция, которую он ожидал. – В любом случае, – продолжили с другого конца провода, не дожидаясь ответа, – Чего тебе надо? – Я… Блуки, – Меттатон крепко сжал трубку обеими руками, чтобы унять дрожь. Он пытался на ходу сформулировать раздробленные мысли, но они неумолимо разбегались прочь, – Я просто хотел тебе сказать… Что я… Я возвращаюсь домой. Сначала из трубки слышалось только немного раздраженное дыхание, а затем – какой-то горький, презрительный смех. – Можешь не торопиться, – Напстаблук говорил неспешно и подчеркнуто безразлично. – Что… – только и сумел выдавить Меттатон. – Тебя все равно здесь никто не ждет. Робот не успел произнести ни слова в ответ, прежде чем в трубке пронзительно заверещали короткие гудки. С каким-то бешеным испугом он выпустил телефон из рук, и тот повис на проводе, болтаясь из стороны в сторону. Пик. Пик. Пик. Тихий звук, сводящий с ума. Пик. Пик. Каждый писк – как новый упрек со стороны Напстаблука, который имел полное право его ненавидеть. Меттатон зажал уши руками, но назойливый звук не прекращался. Телефон кричал, орал на него противным писком, глумился над ним, с каждой секундой сильнее, с каждым визгом ближе к сознанию, слишком, слишком… Меттатон в исступлении дернул проклятую трубку на себя и оторвал ее с корнем. – Блуки, – испуганно произнес он, глядя на оторванную трубку в его ладонях, – Блуки-Блуки-Блу-у-у-у… Меттатон всхлипнул и обнял кусок холодного пластика. Именно таким его нашел Папирус – заплаканным, с лицом, мокрым от слез и останками телефона в руках, которые робот крепко прижимал к себе, будто бы оплакивая погибшего друга. – Прости, – полушепотом повторял Меттатон, не отрывая взгляда от телефона, – прости-прости-прости… – Это еще что за херня?! – заорал скелет, – Тебе что, не хватило прошлого раза, чтобы отучиться ломать вещи в моем доме? Недолго думая, Папирус замахнулся и отвесил роботу хлесткую пощечину. Меттатон вскрикнул и закрыл лицо руками, продолжая бормотать сбивчивые извинения. – Прости, Блуки, прости… – Опять твой Блуки! – Папирус схватил Меттатона за волосы и рывком поднял его лицо к себе, – Кто это? Отвечай!!! – Для меня – Напстаблук, – на автомате исправил Меттатон. Меттатон упрямо отказывался смотреть на скелета. Он зажмурил глаза, и из-под сомкнутых век с новой силой потекли слезы. Папирус схватил его за плечи и встряхнул несколько раз, пытаясь заставить его снова вернуться в реальность. – Кто он? – То, во что превратится Санс, если когда-нибудь ты решишь оставить его одного. Его голос был похож на отголосок призрака, сидящего где-то внутри его металлического корпуса. – Зачем ты это сделал?! – Ты ведь сам говорил, – жалобно ответил Меттатон, – Если что-то идет н-не так, я должен… выдергивать провод. Все еще стискивая покрытые черными пластинами плечи робота, Папирус тяжело вздохнул. – Неужели я единственный в этом доме, кто еще окончательно не свихнулся? В ответ Меттатон только издал какой-то невнятный отчаянный звук. Он вдруг подался всем телом вперед и уткнулся лбом в грудь скелета, не прекращая поток слез. Руки в желтых перчатках впились в складки чужой одежды, задевая ребра, притягивая хозяина дома еще ближе к обезумевшему роботу. Запах жженого сахара и металла. Ощущение влаги в районе груди. Обеими руками Папирус оттолкнул Меттатона от себя, с трудом отрывая цепкие пальцы. – Иди куда-нибудь подальше, пока не получил еще! – прикрикнул он. Меттатон неловко попятился назад, как будто все еще надеясь на что-то, а потом развернулся и почти бегом рванул прочь, вверх по лестнице. Топот его острых каблуков делался тише, а потом и вовсе смолк, оставляя хозяина дома в окружении внезапной тишины. Сам не понимая, зачем, Папирус дотронулся пальцами до мокрых разводов, которые остались у него на груди. Это была просто бесцветная жидкость – молекулы воды с примесью неизвестных веществ, которые пропитали черную ткань его одежды. Вот только неизвестно откуда взявшаяся боль под реберной клеткой заставляла упрямо думать, что это не чужие слезы, а кровь, вытекшая из его собственной раны. Скелет вытащил очередную бутылку крепкого алкоголя и выпил несколько глотков прямо из горла.

***

Было уже за полночь, когда Папирус наконец добрел до своей комнаты. Перед этим он старательно обошел весь дом и запер все-все окна на случай, если тот, кто напал на Санса, или те, кто ищут сбежавшего робота (и, возможно, уже нашли), решат заявиться сюда. Он распахнул дверь и на секунду замер от неожиданности: на его постели возвышалось темное очертание, напоминающее то ли призрак, то ли просто гору хлама. Замотанный в толстое одеяло, будто бесформенный кокон, Меттатон сидел, тихонько подвывая какую-то грустную мелодию себе под нос. Появление Папируса не вызвало у него совершенно никакой реакции. Даже когда тот подошел и встал напротив незваного гостя, Меттатон продолжил растягивать в тихой песне то ли неразличимые слова, то ли вообще бессмысленных набор звуков. Смиренно принимая полную бесполезность в очередной раз отчитывать робота за нарушение границ его личной территории, Папирус просто сел рядом, закинув ногу на ногу. – О чем ты поешь? – поинтересовался скелет. Не то, чтобы он страстно желал знать ответ, просто ему годился любой способ заткнуть пугающие звуки из гортани странного существа. – Мелодия, которую когда-то придумал мой кузен, – отозвался Меттатон, – В ней нет слов. Просто… напоминает мне о доме. Папирус уловил печальные нотки в голосе собеседника. – Так почему ты туда не вернешься? – Я иду… Шел… Теперь я уже не так уверен, – Меттатон неловко поерзал в одеялах, прикрывая даже лицо, – Я... Уже не знаю, есть ли он вообще. Меня оставили даже голоса. – Ну, насчет этого последнего, на твоем месте я бы только радовался, – негромко хохотнул Папирус. Меттатон засмеялся в ответ, хотя этот бесцветный отголосок, что донесся из-за плотного слоя одеяла, едва ли можно было назвать настоящим смехом. – Я буду спать, – скелет решил поскорее сменить тему, – Завтра слишком важный день. Я не могу позволить себе зевать перед королем. – Опять какая-то церемония? – О, это куда важнее, – с гордостью объявил Папирус, – Азгор должен объявить нового главу королевской стражи. После всего, что натворила Андайн, вряд ли он захочет снова любоваться на ее рыбье лицо поблизости. Хотя она все еще надеется еще на один срок. Ха. Меттатон отогнул уголок одеяла и с любопытством выглянул на Папируса, как будто открывая в нем что-то новое. – То есть, вы… вроде как соперники? – Что-то вроде этого. Хотя скорее, давние враги. – Так вот почему она… – начал было Меттатон, но затем вдруг резко замолчал, не закончив фразу, прикрывая рот одеялом, – Кстати, как там Санс? Делая вид, что не замечает ничего странного в поведении робота, Папирус ответил: – Очнулся, правда ненадолго. Почти ничего не понял из того, что он сказал, но, кажется, со спины он так и не увидел своего убийцу. Скелет залез на кровать с ногами и устало опустился на подушку. Он схватил край одеяла и настойчиво потянул на себя, сдергивая с Меттатона его укрытие, точно как с редкого экспоната в музее. Оставшийся без всякой защиты, робот неловко обхватил себя рукой за плечо противоположной руки. – Ты хочешь, чтобы я ушел, да? – спросил Меттатон. Папирус бросил еще один взгляд на нескладный силуэт робота, который ежился на его кровати, будто от невидимого холода. Отсвет из окна падал на его худощавое, угловатое тело, подчеркивая все шероховатости и сколы, которые уже вряд ли когда-нибудь заживут. – Можешь сегодня спать тут, если хочешь, – ответил Папирус, отворачиваясь от него на противоположный бок, – Эта мрачная комната и так давно погрязла в беспросветном одиночестве. Меттатон ничего не ответил, но шорох одеяла и скрип кровати оповестил о том, что робот действительно решил остаться. Папирус лежал с открытыми глазами, слушая монотонное сопение робота за спиной. Несмотря на усталость, сна не было ни в одном глазу. Что-то тревожное было в этой спокойной, безоблачной ночи, в этой умиротворяющей тишине, в которой было слышно даже биение собственного сердца. – Ш-ш-ш, – внезапно раздалось откуда-то из темноты коридора. Папирус осторожно привстал с кровати, пристально вглядываясь в дверной проем. Не отводя взгляда, он взял небольшой нож с прикроватной тумбочки и на цыпочках двинулся в сторону звука. Выйдя в коридор, он сразу же заметил в темноте чей-то силуэт. – Санс? – вырвалось у него, – Ты должен лежать в постели, после… Он не закончил, почувствовав, как кто-то резко сжимает его руку. – Тихо, – зашептал Санс, – Спускайся вниз. Без всяких вопросов. Почти крадучись, они спустились вниз по лестнице в полнейшей темноте. Когда они оказались в гостиной, Санс еще раз оглянулся по сторонам. – А теперь слушай, потому что это касается твоего робота, с которым ты теперь спишь в одной постельке. – Моего?! – возмутился Папирус. – Неважно. Та металлическая дрянь, которую ты мне дал посмотреть – та, что ты достал из его тела? – я сначала подумал, что это какое-то переговорное устройство, рация, диктофон или еще какая-то шпионская дрянь. Уже слегка подозрительно, ха? – Ну, – вставил второй брат нетерпеливо. – С утра я вытащил ее с собой наружу, чтобы получше рассмотреть при солнечном свете. Знаешь, босс, что я понял? Нихуя это не диктофон. Помню, Альфис хвасталась по телеку своим новым изобретением. Говорила, правда, что еще ни на ком не протестировала, – Санс приподнялся на носочки, чтобы говорить еще ближе к уху долговязого скелета, – Дрянь, которая позволяет подчинить чужое сознание. Как дистанционный пульт управления, только для живого существа. Папирус прищурился. – Хочешь сказать, что этим ебанутым роботом кто-то управляет? – сказал он, делая жест куда-то в сторону лестницы. – Не-а, не думаю. Слишком много крови. Она не прижилась. Похоже, ее наспех пришили прямо в тот же день, когда наша суперзвезда сюда притащилась…. Зато теперь я знаю, откуда взялись эти его голоса в голове. – Он говорил, что не слушает их, – казалось, Папирус сам не хотел верить в то, что слышит. – Что только добавляет его вины. Папирус сделал глубокий вдох, явно стараясь сохранять остатки самообладания, но даже в его дыхании было слышно приближение урагана. Он стоял, вцепившись пальцами одной руки за предплечье другой и сосредоточенно смотрел куда-то вперед – в какое-то мрачное место, где находились все его мысли. – В любом случае, осталось понять, за каким чертом Альфис отправила свою лживую консервную банку в наш дом, – выговорил он сквозь зубы. – Ну что, примемся за него прямо сейчас? – усмехнулся Санс, уже предвкушая расправу. – Подождем до утра. На каменном лице Папируса не было ни намека на улыбку. Он тяжело вдохнул и перевел взгляд на растрескавшееся окно. Казалось, уродливые тещины проходили не по стеклу – весь внешний мир разваливался по частям прямо у него на глазах.