Скотобойня

Они шли молча. Горы возвышались со всех сторон, пронзая своими вершинами мрачные тучи, изредка меж камней появлялась жухлая, короткая трава, которую нещадно трепал ветер. Чем дальше они продвигались вглубь скал, тем отчётливее девушка понимала, что без своего провожатого ни за что не нашла бы верный путь в лабиринте камней. Горы, пустыня, море — Долина была огорожена от внешнего мира со всех сторон, и лишь некоторые её жители знали проходящий через скалы путь, упирающийся в старую, забытую всеми автомобильную дорогу, где журналистка, согласно их договору, и встретила своего спутника. Репортаж о закрытом поселении — о, это будет своего рода сенсацией! Она была очень рада, что ей удалось добиться разрешения на интервью с жителями Долины, о которых практически ничего не было известно. Журналистка понятия не имела, с кем и с чем будет иметь дело, но инстинкт самосохранения после нескольких лет работы если не исчез, то ощутимо притупился, что позволяло быстро строить успешную карьеру, берясь за самые опасные (и, разумеется, самые интересные для аудитории) темы. Похоже, что её провожатый многословностью не отличался: до сих пор они обменялись лишь дежурными приветствиями. Тёмно-оранжевый свитер, короткий светлый шарф, куртка, шапка с прорезями для рогов — ничего необычного, а лица она как следует не рассмотрела, запомнились лишь яркие голубые глаза. Он спрыгнул с очередного камня и подал журналистке руку. Какая вежливость… Она уже отвыкла от такого. Видимо, жители Долины смогли сохранить у себя старые нормы и порядки, от которых отказались во всём остальном мире. В остальном мире вообще от многого отказались за последние несколько поколений… Нет, не стоит думать об этом, ведь грустный журналист и плохое интервью — практически синонимы. — Как тебя зовут? — молчание, наконец, было нарушено. — Игогоша, — она с вызовом фыркнула, произнося это до такой степени прижившееся прозвище, что, кажется, оно действительно заменило ей имя. Если бы журналистка называла свое настоящее каждый раз, когда брала интервью, то вряд ли дожила бы до сегодняшнего дня — а, может, оно было бы и к лучшему. — Забавно… Хорошо, Игогоша так Игогоша, меня, знаешь ли, тоже не Лосяш зовут, — он подмигнул. — Здесь, в Долине, реальное имя никому не нужно, а прошлое не интересно. Становясь смешариком… Игогоша усмехнулась. Невероятно глупое название, «смешарики». Удивительно, что их… Секта? Община? Объединение? В общем, странно, что оно ещё не развалилось, как карточный домик. — Ничего смешного, — выражение голубых глаз не поменялось ни на йоту. Журналистка поджала губы — было совершенно непонятно, что чувствует Лосяш, какие эмоции испытывает, и это не нравилось ей, привыкшей анализировать собеседника. — В общем, становясь смешариком, ты будто начинаешь новую жизнь, отбрасываешь печальное прошлое, берёшь себе кличку, селишься в домик, который мы все вместе строим специально под нового жителя, и живёшь в мире и спокойствии… — Звучит, как… — она не смогла произнести это вслух. Журналистка была убеждённой атеисткой, но всё-таки не решилась сравнивать услышанное с одним из популярных среди её поколения представлений о загробной жизни. — Да, как одна из десяти современных версий Рая, я знаю, — теперь усмехнулся уже Лосяш. — Возможно, потому что именно к чему-то такому все и стремятся? Никаких ошибок прошлого, никаких серьёзных проблем. Личное пространство и возможность заниматься любимым делом в дружелюбной атмосфере — разве это не идеально для мыслящего существа? — Может быть, — журналистка пожала плечами. Впрочем, даже если что-то из сказанного Лосяшем ложно, это всё равно было получше того, что творилось во всём остальном мире сейчас. А мир медленно, но верно катился в пропасть. — Почти пришли! Она была рада, что Лосяш согласился на интервью. Хоть он и активно отпирался от звания лидера Долины, но его положение было очевидно: похоже, что только он взаимодействовал с миром вне Долины, и именно с ним вступила в переписку журналистка, с трудом найдя нужные контакты, чтобы получить разрешение на съёмку. Кажется, он тоже был заинтересован в репортаже: закрытые общества всегда привлекают внимание, а новость от Игогоши была возможностью показать миру, что ничего страшного и незаконного у «смешариков» не происходит. Хотя журналистке, конечно, было бы выгоднее, если бы что-то такое всё же имело место быть. Рейтинги, сенсации, заинтересованная аудитория… Игогоша достала камеру, чтобы снять Долину, стоя на возвышенности. — Вон за тем камнем открывается отличный вид, — подсказал Лосяш, показывая на очередную серую глыбу. Журналистка с некоторым волнением подошла к камню. Интересно, а какая она, эта Долина? Пока что Игогоша видела только холод, серость, скалы и тучи. Она выглянула из-за глыбы и сощурилась от неожиданно яркого и тёплого летнего солнца, повисшего на голубом небе. Вниз вела тропинка, петляющая меж зелёных кустов, высокой сочной травы и шумящих листвой деревьев. Вдали виднелись красивые, залитые солнечным светом домики и поляны, полные цветов и кружащих над ними бабочек. Это и в самом деле было похоже на Рай. Журналистка начала медленно спускаться, снимая пейзажи долины на свою любимую, старую и несколько громоздкую камеру. Вторую такую уже нигде не купишь — завод, на котором когда-то производили «Фото-100», как и многие, был переделан под производство еды. Что, впрочем, не было решением нависшей над всеми глобальной проблемы. Теперь Лосяш шёл сзади, давая гостье возможность снять хорошую панораму. Игогоша зашла в само поселение, и в объектив камеры попал первый дом. По их договору, из всех жителей она могла снимать только каких-то Нюшу, Кроша и Ёжика (забавные тут у всех прозвища, конечно), а отснятый материал перед выходом из Долины нужно было показать некоему Пину. Что ж, довольно жёсткие условия — впрочем, этого и следовало ожидать от закрытого поселения. Но у опытной журналистики, разумеется, были свои тузы в рукаве: вернее, в кармане, и не тузы, а небольшая скрытая камера, на которую уже попал как минимум Лосяш. Игогоша, как всегда, играла в опасную игру в погоне за очередной сенсацией. Она прошла мимо развевающегося на ветру синего флага с нарисованной в центре ромашкой. — Ромашка — символ дружбы, понимания и взаимопомощи, что-то вроде нашего герба, — прокомментировал Лосяш. — А синий цвет? — Стабильность, — ответил он, а журналистка почему-то вспомнила древнюю культуру майя, о которой однажды снимала выпуск во время знаменитых археологических раскопок. Многое, что достали из одного храма, было окрашено в чудом сохранившуюся, пусть и заметно потускневшую, синюю краску. Фрески, разные деревянные предметы, предназначение которых было понятно только археологам — всё было когда-то окрашено в синий цвет. «Цвет жертвоприношений, — пояснили журналистке тогда. — Майя и людей раскрашивали синим перед тем, как принести их в жертву…» Вдруг в кустах раздался шорох, и из зелени листьев выбежал вперёд тот, кого, как поняла вспомнившая показанные фотографии Игогоша, звали Крошем. Голубой спортивный костюм, хорошо сложенное, но по-подростковому вытянутое и худое тело, будто предназначенное для быстрого бега, длинные кроличьи уши и крашеные в голубой волосы. Передние зубы чуть выдавались, показывая травоядность его подвида. — Привет! — дружелюбно помахал он рукой перед объективом камеры. Её обладательница неуверенно помахала в ответ. Вслед за Крошем появилось ещё несколько новых лиц. — Ёжик, Бараш и Нюша, — шепнул сзади Лосяш. Журналистка отметила, что он стоял довольно близко к ней. — Бараш — это тот, который постарше? — тихо спросила она, помня, что его имени не было среди тех, кого разрешено снимать. И, как назло, именно он привлёк её внимание больше остальных: лёгкая задумчивость была на его лице, а руки держали блокнот с, кажется, каким-то стихом. Он выглядел несколько апатично и холодно, в отличие от своих приятелей, а ещё он был старше их на несколько лет — и куда выше по росту. — Именно, — кивнул Лосяш и повторил погромче. — Бараш, будь так любезен, отойди в сторону, чтобы наша дорогая гостья могла сфотографировать остальных! Бараш кивнул и послушно отошёл, не забыв поприветствовать Игогошу. После обращения Лосяша равнодушие на его лице сменилось более мягким выражением. Преодолел стеснение или надел маску? Впрочем, с Барашем по договору всё равно нельзя было открыто работать и включать его в репортаж, так что Игогоша пока закрыла глаза на этот вопрос. — Здравствуйте! — Ёжик и Нюша улыбались, глядя на журналистку. Их дружелюбие и открытость были непривычны для неё. Она снимала, как они весело резвились на солнечной поляне среди ярких цветов, как Ёжик поливал свои многочисленные кактусы, как прихорашивалась перед зеркалом Нюша, как Крош безуспешно ловил бабочек, нисколько не расстраиваясь от промахов… Всё было так нормально, так повседневно и естественно, что журналистка чувствовала тоску, вспоминая, что когда-то и привычный ей мир был таким же светлым и приятным местом, как Долина. Лосяш дал нужный для интервью материал, рассказав разные интересные зрителю, но не интересные Игогоше подробности. Потом она, монтируя репортаж, наложит его голос на снятые в Долине кадры. Вообще-то это не работа журналиста, но Игогоша после одного неприятного случая по возможности не подпускала никого другого к обработке добытого материала. Лучше в одиночку, но самой. Постепенно день сменяла ночь. Небо вспыхнуло красными огнями заката, ночные цветы раскрыли лепестки, воздух наполнился свежестью. К концу дня журналистка успела познакомиться с каждым из девяти смешариков, сфотографировать дома и окрестности. Сейчас она шла по тёплому песку пляжа, направив камеру в сторону опускающегося в воду солнечного диска. Жизнь в Долине казалась утопией. Лосяш без проблем отвечал на все вопросы, поэтому Игогоша уже знала, что некоторые вещи он заказывает по почте, а потом забирает их около того же места, где журналистка впервые увидела его вживую после долгой переписки. Деньги жители долины получают просто: среди них есть изобретатель, Пин, творения которого они так же, по почте, продают. — Расскажи мне о внешнем мире, — Лосяш сел на бревно, и журналистка устроилась рядом, ногами касаясь мягкого песка. Выключенная камера лежала в пристёгнутом к поясу футляре. — Что у вас происходит последние несколько поколений? — А вы разве не знаете? — Игогоша прищурилась. Долина явно была основана после того, как всё началось, поэтому её жители по идее о многом осведомлены. — История меняется каждый год, — философски заметил Лосяш. — Сначала одни события называют подвигом, а потом про то же самое говорят «злодейство», «ошибка»… Мне интересно, как сейчас относятся к Объединению. И что про это вообще знают. — Хорошо. Сейчас об истории Объединения в школах говорят так: когда-то в прошлом весь наш мир был разделён на разные страны по подвидовому признаку: в каждой преобладал определённый тип травоядных. Они торговали друг с другом, решали вопросы войны и мира… Лосяш задумчиво кивал в ответ на её слова. Должно быть, сравнивал их с собственными знаниями. — Но помимо травоядных существ были и хищники. Если сейчас между хищниками и травоядными различия не так существенны, то раньше дело обстояло иначе: хищники ели только «продукты животного происхождения», как принято выражаться в журналистике. Не употребляющие этих продуктов травоядные были добычей хищников и часто становились жертвами нападений. Но один талантливый учёный всё изменил. Журналистка сделала паузу. Даже сейчас, в обычном разговоре, её речь пестрела официальными словами и терминами, а манера общения полностью соответствовала профессии. — Он изобрёл сыворотку, которая расширила рацион как травоядных, так и хищников. Хищники перешли на еду травоядных (хотя могли бы оставить и свой прежний образ жизни), а травоядные, в свою очередь, могли бы занять место хищников, но, разумеется, не стали этого делать. Вместе они приняли закон, запрещающий поедание существ своего вида — а, согласно последующим правкам, все мы были признаны одним, единым видом, в том числе и хищники. Сохранилось, впрочем, деление на подвиды. Через некоторое время произошло Объединение: слияние всех стран в одно государство, поделённое на регионы. Стирались культурные, языковые различия, создавался общий свод законов, правила, мораль. После нескольких поколений использование продуктов животного происхождения в пищу стало считаться чем-то ужасным, чудовищным. Учёного, совершившего настолько масштабный переворот, все долгое время считали героем. — «Считали»? — Примерно на этом моменте заканчивается то, что преподают в школах, но я продолжу. Травоядных всегда было больше, чем хищников — в основном из-за многочисленного потомства. Раньше рост населения сдерживали хищники, но этот фактор просто-напросто исчез, и через некоторое количество поколений, когда учёного уже давно не было в живых, его сыворотка, эффект которой передавался по наследству, дал и негативные плоды. Пока что недостаток еды сказывается не так масштабно благодаря старым запасам, но скоро это станет по-настоящему глобальной проблемой. — Но власти ведь пытаются её решить? — Лосяш словно направлял журналистку к нужным ему темам наводящими вопросами. — Опасные вопросы задаёте, — она изучающе посмотрела на него. Лосяш был старше, и язык не поворачивался обращаться к нему на «ты». — Заводы и фабрики перестраиваются под производство еды, на рождаемость введены ограничения, но это не сильно помогает, количество потребителей за время после Объединения выросло до астрономических чисел, ведь во главе единого государства был сначала открывший сыворотку, а затем его дети, внуки… Никто из них, видимо, не задумывался о другой стороне медали, пока не стало слишком поздно. Думаю, именно в это поколение проблема достигнет своего апогея. Но наш глава, то есть потомок создателя сыворотки, всё ещё не очень-то стремится признавать ошибку своего знаменитого предка, и меры по контролю численности населения, предпринимаемые им, недостаточно серьёзны, чтобы действительно что-то изменить. На мой субъективный взгляд. Журналистка явно перегнула палку. Слишком откровенно говорить о политике — плохая идея. Особенно с тем, кто основал чуть ли не секту. — Революция не за горами, верно? — Лосяш был ещё откровеннее. Он рассмеялся, когда на лице собеседницы появился легкий испуг. — А что такого? Если мир, изменившись, стал хуже, то нужно либо вернуть его в прежнее состояние, либо смириться с тем, что есть. В нашем случае мы выбираем между плохим и плохим: создать подобие старой системы хищник-травоядный или медленно погибать от голода. Вот ты что выбираешь? — Я… — журналистка растерялась. — Я бы хотела сохранить всё так, как было первые несколько поколений после Объединения. Для меня дико представлять, как кто-то из хищников, ну, ест… — Это невозможно. Ты цепляешься за прошлое, не понимая, что его не вернуть, — Лосяш покачал головой. — А вы бы что выбрали? — парировала Игогоша. — А я уже выбрал, — рассмеялся Лосяш и встал с бревна. — У меня третий вариант. — Какой? — она тоже встала, отряхивая ноги от песка. — Измениться самому. Возможно, ты этого ещё не замечаешь, но наверняка постепенно меняется и менталитет твоего окружения. Долина вскоре станет единственным островком спокойствия среди остального мира, вот увидишь. Игогоша вдруг подумала, что жизнь в Долине была очень похожа на счастливое время между созданием сыворотки и понимаем открывшейся перед миром проблемы. Будто кто-то оторвал от прошлого кусочек и поместил в мрачное настоящее, заботливо изолировав его камнем, водой и песком. — Пойдём к Совунье, здесь холодно после заката, а она всегда угостит кружкой горячего чая. Он набросил ей на плечи свою куртку, и журналистка с благодарностью посмотрела на него. Лосяш с его вежливостью и открытостью казался каким-то гостем из прошлого, как и все жители Долины.