Nataraja

31 декабря 1837 года, Атлантика.        «Магдалина» пенила волны, летя домой в Данию обратным рейсом. Помощник Улофсен стоял на мостике и отслеживал ее легкий бег. Точнее сказать, под предлогом проведения измерений он поднялся сюда, но на самом деле думал о своем. Вот уже почти два месяца прошло с тех пор, как они покинули Александрию, и все эти восемь недель он чувствовал себя не в своей тарелке. Словно бы вместе с воспоминаниями об Африке датчане увезли с собой что-то еще. Что-то, что лучше было бы оставить там.       Улофсен стыдился признаться в этом себе, но, определенно, всему виной был не кто иной, как стоявший сейчас за штурвалом барка младший матрос Кнудсен. Парень с самого начала плавания не очень-то рвался сблизиться с командой. Но, тем не менее, был улыбчив, добродушен и умел поддержать дружеский разговор. Сейчас же он вел целиком отстраненную жизнь. Свою работу Нильс делал исправно, но совершенно замкнулся в себе и пребывал в вечно угрюмом настроении. Улофсен никак не мог взять в толк, что же с Нильсом произошло в Александрии той проклятой ночью, когда паренек уснул на камнях разрушенной древней библиотеки. Может, ограбление и сыграло столь пагубную роль, но помощнику казалось, что Нильс, несмотря на бедняцкое происхождение, куда более крепкий духом человек, чтобы так сокрушаться из-за каких-то денег.       Эта мутная история, конечно, вполне могла касаться только матроса Кнудсена, если бы его угрюмость не передалась, словно тропическая зараза, всей команде. Капитан беспробудно пил, остальные члены команды грызлись из-за всяких пустяков, и помощнику казалось, что он остался единственным благоразумным существом на судне. Поэтому можно представить, как хотелось ему поскорее завершить этот ненавистный рейс.       Серебристая луна освещала неровным, мертвенным светом паруса и снасти, длинные причудливые тени ложились на палубу. Казалось, каждая могла таить в себе враждебную богу сущность. Но Нильс Кнудсен едва ли замечал игру теней и тех, кого они могли скрывать. Он стоял на руле, погруженный в раздумья. Целых восемь недель корабль находился в открытом море, а тот человек до сих пор не объявился. Тот странный человек с пугающими черными глазами, который обещал ему блага земные, видимо, решил его оставить. «Наверное, я совсем пропащая душа, если даже дьявол не хочет иметь со мной дела. Но, может, это и к лучшему. Если он забыл про меня, то вряд ли заберет мою душу в свое проклятое пекло», — эти мысли приносили утешение.       Но на сердце невыносимым грузом лежали слова незнакомца о двух жизненных путях. Нильс с тех пор часто разглядывал свою широкую ладонь. Линии на ней не менялись, как бы он этого ни желал. Человек совсем несуеверный, Нильс Кнудсен никак не мог избавиться от мыслей о скором конце, которые постепенно стали навязчивыми. Он дошел до того, что даже пытался соскоблить узор с ладони большим кухонным ножом, но, почувствовав настоящую боль, прекратил это занятие, уговаривая себя не сходить с ума.       Потом пришла идея о самоубийстве. Краем сознания понимая, что это тоже безумие, Нильс держался изо всех сил, чтобы не спрыгнуть за борт. Но, благодаря тому, что пустынный черт так и не объявился, он понемногу успокоился и свалил все неприятности на белую, непонятно откуда взявшуюся, горячку и припершегося с ней под руку зеленого змия, которые, как известно, досаждают всем, кто соприкасается с адским пойлом. Твердо решив больше в рот не брать ни капли, младший матрос Кнудсен задумчиво правил судном. Он изредка поглядывал то на замершую неподалеку мрачную фигуру помощника, то на большой корабельный компас, сверяя курс.       Итак, рассеянным движением он перевел взгляд на циферблат компаса и встретился там с уже знакомыми глазами, не выражавшими ничего, кроме лютой бездны. Завопив, как подстреленная зверюга, Нильс оттолкнул от себя штурвал, но на самом деле отпрянул от него сам. Он упал на задницу, все еще голося и размахивая руками.       Помощник стрелой метнулся к штурвалу, подхватил обезумевшего Нильса, сжал его в мощными руками, пытаясь понять, что произошло. Сердце матроса колотилось, как ночная бабочка в стекло горящей лампы. — Нильс, какого черта ты творишь-то?! — возмутился Улофсен, тряся парня за плечи. — Это он! Тот быкоглазый! — возбужденно кричал матрос, показывая пальцем почему-то на штурвальное колесо. — Он там... — внезапно, словно вспомнив что-то, Кнудсен зажал рот ладонями и продолжал тихо трястись.       Это было уже явное помешательство. Несмотря на жуткое состояние парня, Улофсен решил на этот раз быть суров. — В чем дело-то, я тебя спрашиваю? — ледяным тоном произнес он. — Ни в чем, — лязгая зубами, объявил матрос. — Все в порядке, помощник. — Ну, коли в порядке, может, станешь к штурвалу? Глаза Кнудсена расширились от ужаса. — Нет, нет, пожалуйста! Пожалуйста, не заставляйте меня... я, кажись, заболел... — парень чуть не плакал. — Рябчик, что с тобой происходит? — искренне поинтересовался помощник, заглянув Нильсу в глаза. Лицо у матроса тут же стало бесстрастным. — Я ведь сказал — ничего, — ответил он и, неловко поднявшись, трясущимися руками взялся за штурвал. Оставлять его рулевым в таком виде было рискованно. — Заболел, так иди отоспись, — хмуро проворчал помощник. — Нечего тебе тут делать. Но чтоб такое творилось в последний раз. Матрос послушно заковылял прочь. — И скажи Торнхофферу, чтоб он тебя сменил! — добавил Улофсен. Торнхоффер, грузный, буйного нрава пруссак, спал на баке. Нильс принялся толкать его под бок. — А, чего тебе? — возмущенно прогудел большой волосатый моряк, сонно жмурясь. — Старик велел тебе сменить меня у штурвала, — ответил Кнудсен. — Чего?! — опешил Торнхоффер. — До начала моей вахты еще два часа! — Иди, иди, я приболел, — настойчиво повторил Кнудсен. — Еще народ перебудишь... — Это ты ему сказал, что приболел?! — продолжал бушевать бородатый скандалюга. — А может, ты просто решил отлынить от работы? А может, мне научить тебя трудолюбию? — и он, поднявшись, двинулся на младшего матроса Кнудсена.       Остальные ребята в кубрике уже не спали, но еще не могли взять в толк, что происходит. Нильс почувствовал, что сейчас будет жарко, но драпать не собирался. Торнхоффер наступал на него, как гора. Нильс собрался с духом. — Я сказал, тебе велено сменить меня у штурвала, — зловещим голосом проговорил рябой парнишка.       И тут, глядя в красные со сна глаза бородача, он с удивлением заметил в них страх. Торнхоффер, готовый еще мгновение назад выбить из наглеца дух, теперь стоял совершенно озадаченный. — Эй, петухи, чего вы тут устроили? — послышался недовольный голос с одной из нижних коек. — Спать только мешаете. Надо вам — идите на палубу разбираться! — Никуда я не пойду, — так же твердо сообщил Кнудсен. — Старик велел Торнхофферу встать к рулю. Торнхоффер молча повиновался и с подавленным видом стал подниматься по ступенькам на палубу. Помощник Улофсен увидел приближающуюся грузную фигуру. Передавая штурвал, он заметил, что и Торнхоффер тоже не в себе. — Ну, а тебе что, морские черти снились? — шутливо заметил он. — Помощник Улофсен, здесь и наяву творится какая-то чертовщина, — сообщил бородач. — Ты еще о чем? — Улофсена все это начинало доставать. — Этот наш младший матрос, этот рыжий Рябчик, — сбивчиво начал здоровенный мужик, смущенно потирая широкую, одутловатую со сна рожу. — Неладно с ним. Мне сдается, он одержимый. У него такие глаза сегодня были — аж жуть берет. Хотел его проучить за наглость, а он как посмотрит — ноги ватные стали. Я человек не робкий, вы ж знаете... «Еще один! — отметил про себя Улофсен, зверея. — Да что они все сговорились, что ли? Этот штурвала боится, Торнхоффер ноет, как баба, кто бы мог подумать-то…» Но вслух сказал, стараясь звучать как можно убедительнее: — Так, мои голубчики. Я уж не ведаю, какие черти вас кусают за бока, но можешь не сомневаться, я-то в гневе страшнее любого черта! А ну, быстро к штурвалу!       Уж кто-кто, а Торнхоффер прекрасно знал, каким помощник Улофсен бывает в ярости. Однажды он испытал на своей шкуре катапультирующий удар этого исполина, взявшегося разнимать очередную стычку между матросами, в которой незадачливый забияка был зачинщиком. Поэтому он насупился и, потерев доселе ноющую челюсть, покорно побрел к рулю.       Улофсен приподнял фуражку и вытер рукой испарину. Все происходящее очень и очень ему не нравилось. Но он был норманном, а норманнам присуща стойкость, как в бою, так и в жизненных передрягах. И если бы на борту «Магдалины» остался единственный здравомыслящий моряк, этим моряком должен быть он. С такими мыслями он хлопнул дверью своей каюты.       Нильс Кнудсен тем временем лежал на койке и, не смыкая глаз, пялился в щели между скрипящими досками палубы прямо перед собой. «Быкоглазый черт все-таки нашел меня, — вертелись мысли у него в голове. — Он все-таки не обманул». Словно ответом на его слова, не произнесенные вслух, из полумрака ночного кубрика выступило смуглое лицо с тонким профилем, и зловещие глаза гуля вцепились в парня. Тот, уже привыкнув к странному спутнику, лишь досадливо и обреченно усмехнулся. — Ну, здравствуй, черт! — еле слышно прошептал Нильс. — Молчать! — презрительно оборвал его бесплотный гуль, некогда один из сильнейших колдунов пустыни Мальхор Эль Саккад. — Тебе, юноша, не фамильярничать со мной, точно бы с таким же, как ты, нечестивым родом, сидя в грязном кабаке за топтанным крысами столом. Имей уважение к древней силе, что в сотни раз могущественнее тебя! Нильс хотел было съехидничать что-то дерзкое в ответ, но понял, что опять скован уже такой привычной немотой и неподвижностью деревянной куклы в цепких руках этого чудовища. «Делай со мной что хочешь, — подумал младший матрос, — моей души ты не получишь». Гуль услышал его мысли и глухо рассмеялся. — Да кому, позволь узнать, нужна твоя жалкая душа, юноша! Она не стоит много, поверь, и интересует меня не более, чем осла — призыв муллы. Оставь ее себе. «Так чего же ты хочешь от меня?» — подумал Нильс. — Резонный вопрос. Но давай попробуем представить, Нильс Кнудсен, что мне, скажем, нужен этот корабль. Без команды и капитана. Такой ответ удовлетворит твое любопытство? «Зачем тебе «Магдалина»?» — мысленно поинтересовался Нильс. Гуль страдальчески возвел глаза кверху и вздохнул. — А зачем тебе душа? — передразнил он собеседника. — Может быть, корабль нужен мне для того, чтобы увидеть Старый Свет, а, может, и еще для чего, тебе какая разница? Тебя хоть один бесплотный посвящал в свои планы? Это взрослая игра, мальчик, а твоя задача — слушаться меня и в нужный момент обрести свое счастье. Вот и все. «Но бесы просто так ведь ничего не делают? Ты сам сказал тогда про плату!» — попытался возразить Нильс. — Ты меня утомил. Спи! — Саккад надвинулся на парня и последнее, что он запомнил той ночью, была черная дыра в зрачке дьявола, одним рывком проглотившая его сознание.       Утром его разбудил шум и встревоженные переговоры в кубрике. Нильс Кнудсен распахнул глаза, но остался недвижим, так, на всякий случай. Двое матросов находились рядом и оживленно что-то обсуждали. Один прижимал другого к переборке кубрика. — ... Только знай, Сверре, это все между нами. Торнхоффер был одержим, это точно. Потому он и прыгнул за борт, пока никто не видел. Отправился к морским чертям. — Торнхоффер — что?! — Нильс подскочил на койке. Оба матроса воззрились на него с благоговейным ужасом. — Все уже знают. Исчез он. Этой ночью. Сменщик пришел, а у руля никого. И руль не закреплен. Мы за это время миль на сорок отклонились, — объяснил первый матрос. — Исчез? Ты сказал, исчез, Трюгве? — с дрожью в голосе переспросил Кнудсен. — Вот те крест, исчез, малой. Прыгнул за борт и сгинул. С чего не знаем, должно, умом двинулся. Такое бывает, когда широту меняешь. Нильс схватил с гвоздя робу и опрометью бросился на палубу. — И этот туда же, — тревожно процедил Сверре. — Что на судне делается, а?       Помощник Улофсен стоял на мостике мрачнее тучи. Торнхоффера искали везде, внизу, наверху, в кубрике, в трюмах, набитых финиками, в спасательных шлюпках, в каютах. Его нигде не было. На судне может происходить все что угодно, но гибель члена команды — это уже совсем серьезно. И самое мерзкое, что объяснения сему поступку драчливого, но набожного громилы не было. Улофсен был уверен, что Торнхоффер не совершил бы самоубийства и от полной безысходности. Ход его нерадужных размышлений прервал грохот ботинок по трапу, и перед ним предстал запыхавшийся младший матрос Кнудсен. — Помощник Улофсен! Это правда? — рыжий парень робко начал фразу, но осекся под суровым и, как ему показалось, осуждающим взглядом помощника. Сердце парня провалилось к пяткам, он нервно вытер рот рукавом. Однако Улофсен скрипнул зубами, проворчал что-то невнятное и без объяснений покинул мостик.       Следующая неделя плавания прошла без приключений. Матросы потихоньку обвыклись с фактом исчезновения Торнхоффера, и даже начали отпускать шутки, что без него, дескать, и дышать стало легче, никто не орет по пустякам и кулаками не машет. Улофсен тоже успокоился, и принялся снова по ночам чертить макеты судов вместо того, чтобы караулить рулевого, ну, а младший матрос Кнудсен начал спокойно засыпать, перестав всматриваться в каждое темное пятно на судне, выискивая в нем знакомые черты арабского лица.

***

      Казалось, все встало на свои места, но на исходе недели истошный крик и всплеск воды посреди ночи возвестил об очередной потере. На этот раз рулевой, а им был Нильс, стоял и правил судном, как ни в чем не бывало. Вопль доносился с юта и принадлежал коку. Всегда веселый и жизнерадостный добряк был любимцем команды. «Магдалина» тотчас же спустила поисковые шлюпки, чтобы найти потерпевшего, но пучина затянула его почти сразу же, накрыв длинной атлантической волной. Эта смерть потрясла всех. Даже свиноподобный капитан Хадсон в тот день пил не как обычно, а рыдая взахлеб по пирогам кока, перемежая свою безграничную скорбь со вспышками неконтролируемой агрессии, от которой экипаж барка шарахался по всем углам. Но его страданиям суждено было скоро закончиться, так как на исходе третьего дня со смерти кока, он сам был обнаружен повесившимся на рее.       С угрюмыми, вытянутыми лицами матросы наблюдали, как грузное тело мертвеца с фиолетовой, надувшейся кровью головой, тихонько вальсирует под порывами ветра на мерно поскрипывающей импровизированной виселице. И несмотря на то, что каждый из них считал эту участь для осточертевшего всем пропойцы вполне справедливой, ни один уже не радовался исполнению столь заветной для них мечты. Ведь вставал вопрос, кто же, черт подери, следующий?       Сам Улофсен мог бы предположить, что старой скотине так надоела его никчемная жизнь, что он решил свою судьбу. Но тем же днем, после похорон, когда по морскому обычаю тело капитана было завернуто в парусину и сброшено ногами вперед в море, к Улофсену в дверь каюты постучались.       Это были два друга-матроса, Сверре Стиггсон и Трюгве Монсон. Они оба выглядели, как побитые собаки, и все никак не могли собраться с мыслями и духом, чтобы завести с помощником тяжелый для них разговор. — Помощник Улофсен... Ээ... Ну... — Что? Какого кракена вы мямлите! — рявкнул на них Улофсен, сам себя стыдясь за неоправданную резкость, и, вместе с тем оценив, как расшатала его железные нервы ситуация, происходящая на барке. Однако, его окрик помог матросам собраться. Монсон с силой захлопнул дверь, они приблизились почти вплотную к помощнику, и тот уже было подумал, не хотят ли молодцы ему от души накостылять. Но в их глазах стояла паника. — Помощник Улофсен, помощник Улофсен, — зашептали наперебой матросы. — Корабль проклят! Это происки дьявола! Торнхоффер, кок, капитан... Мы знаем, кто это делает! — Что? — напрягся Улофсен. — Что вы несете-то? — Мы видели, помощник Улофсен, — Сверре прикрыл рот рукой и с суеверным ужасом оглянулся на дверь каюты, боясь, что дьявол подслушивает их разговор. — Мы все видели во время вахты. Это Рябчик! Это все он делает! — Кнудсен? — переспросил помощник, не веря своим ушам. — Да-а-а... — протянули оба. — Мы не видели, как погибли Торнхоффер и кок, но капитан... Мы стояли у бака и курили, а Рябчик стоял на сигнале. И капитан помнится, налетел на него с кулаками, ну вы понимаете, как он любил это делать, ни за что, ни про что. Ну, а дальше... А дальше наш Рябчик взял его одной рукой за горло и потащил на рею. Обмотал вокруг шеи канат и сбросил с мачты вниз. Улофсен почувствовал, как у него поднялся загривок. Оба матроса перекрестились. — Вот. Мы со Сверре так перепугались, что не помним, как оказались в трюме, где и провели всю ночь в обнимку, что дети малые. Улофсен был настолько потрясен этим рассказом, что какое-то время стоял истуканом, сдвинув брови и только переводя взгляд от одного матроса к другому, словно ища в их лицах оттенки неправды. Но эти лица сами смотрели на него с мольбой. В конце концов помощник положил руки на плечи ребят. — Ладно. Ладно, — пробубнил он. — Я все решу. Вы только панику-то не поднимайте. Оба матроса доверчиво закивали головами и, осторожно приоткрыв дверь, все еще опасаясь потустороннего лазутчика, выскользнули из каюты.       Улофсен тем временем дал себе самое твердое обещание во что бы то ни стало разобраться в ситуации мистического хаоса на его любимом барке. Поэтому вскоре он вызвал к себе младшего матроса Кнудсена. Рябчик зашел с таким видом, будто в первый раз встал пред очи Улофсена. — Вы звали меня, помощник? — участливо спросил он. Улофсен откашлялся. — Нильс Кнудсен, у меня к тебе есть пара вопросов относительно всего, что происходит на нашем корабле. Нильс на секунду отвел глаза, но тут же непонимающе посмотрел на помощника. — По поводу чего, помощник? Он говорил и дышал абсолютно ровно, однако опытный глаз Улофсена отметил, как он начал нервно перебирать руками шапку. — По поводу многого, Рябчик, по поводу многого. Ну, скажем, смерти капитана. — А при чем тут я? — пожал плечами матрос. — Он же повесился. Народ говорит, это плата за его черные дела. Эта непринужденно произнесенная мальчишкой фраза стала вспышкой, сдетонировавшей порох напряжения в измученном мозгу Улофсена. Не успел Рябчик моргнуть, как мощный удар отбросил его к стене каюты. — Черные дела, говоришь? Черные дела? — помощник неистовствовал, с каждым разом швыряя парня в стены, как дети швыряют мяч. — А ты-то тут, конечно, ни при чем? — Помощник Улофсен, за что? Что я сделал? — скулил Нильс Кнудсен. — Я не видел, кто убил капитана. Я клянусь, я не видел! Его последний раз швырнули об стену, он рухнул на пол, вне себя от страха и бессилия; мощные руки помощника припечатали его к полу. — А ну! — гремел Улофсен. — Щенок паршивый, говори, что здесь происходит! Какого черта ты творишь с моим судном и экипажем?! Кто тобой управляет?! — Никто... — Врешь! Что ты видел у стен библиотеки? Кого ты везешь на «Магдалине»? Отвечай! Полузадушенный, перепуганный до полусмерти матрос обливался слезами, пытаясь закрыть руками лицо, чтобы не лишиться зубов. Но помощник и не думал его бить. — Рябчик, — он, очевидно, выдохся и продолжил тише. — Рябчик, лучше скажи сейчас. Мы же все погибнем, Рябчик. Неужели тебе плевать? Тот, всхлипывая, посмотрел Улофсену в глаза. — Я ничего не знаю, — только и прошептал он. Улофсен слез с него и отошел к столу. Нильс с трудом поднялся на ноги. — Пошел вон, — бросил ему помощник. — Но учти. Если узнаю, что это твои происки, — это прозвучало угрожающе, — удавлю как шакала. — Да, помощник, — только и сказал парень.

***

      Той же ночью Саккад снова был с ним. Можно даже сказать, что Нильс ждал его появления, как проповедник Пасху. В ту январскую ночь они встретились на корме барка, когда парень лежал и смотрел на волны, пенящиеся у бортов. Быкоглазый араб, как обычно, воплотился из тьмы, скопившейся у свернутых в бухты канатов. — Скажи, старый черт, почему ты не защитил меня сегодня? — теперь Нильс беседовал с ним, как с давним знакомым. — Почему не дал мне силу одолеть его? — Глупец, — осклабился гуль. — Я призван сюда не для пустого убийства. Все нужно делать последовательно. Ты не убил бы берсерка сейчас, а он способен прикончить и меня тоже. И не надейся, что я обязан давать тебе покровительство. Нет. Я преследую свою цель, ты преследуешь свою. Будь аккуратен впредь. — Но ведь мы покончим с ними всеми, старый черт? — с усталой безучастностью произнес Нильс такие страшные слова. Это понравилось нечистому, и он осклабился. — Всему свое время.       Нильс сладко потянулся на дощатой палубе, как вдруг заметил, что на него во все глаза смотрит мальчишка-юнга. Прижав к себе ведро с помоями, паренек стоял в свете корабельного фонаря бледнее смерти. Саккад мгновенно взвился в воздух черным вороном, мальчик подпрыгнул, выронил ведро и бросился бежать по направлению к гальюну. Доска гальюна скрипнула под ним, и тотчас же огромная черная тень обвила надстройку. Нильс уже знал, что там происходит, поэтому так же безучастно удалился спать. 9 января 1838 года, Атлантика. — Че-е-ерт! Черт! Черт! — матрос Сверре Стиггсон продолжал креститься, звал черта и пятился назад.       Дело, которое привело его в гальюн, стало вдруг ненужным. Трюгве прибежал ему на помощь, глянул на резную фигуру, украшавшую нос барка и заорал, как резанный. Команда опять переполошилась. В дверь каюты теперешнего капитана Улофсена барабанила дюжина перепуганных рук. Тот открыл дверь, уже не предполагая ничего хорошего. — Что за гам, молодцы? — Капитан Улофсен! Капитан Улофсен! Юнга! Мальчишка мертвый застрял в очке гальюна! — наперебой восклицали матросы. — Это Рябчик виноват, дьявольское отродье! Рыжему в святых не ходить! Накажем его! Отправим его к дьяволу! — Какого... Да вы все с ума посходили! Где Кнудсен? — пытаясь переорать их, Улофсен боялся, что Рябчика уже разодрали на лоскуты. — Где, я спрашиваю, Кнудсен? Команда разом заткнулась, все начали переглядываться между собой. — Где Кнудсен?! — повторил свой вопрос новый капитан. — Капитан, мы... Он же виноват в смерти парня, так что мы связали их вместе и думаем искупать с реи, да выбросить в море, ногами вперед, — потер нос Трюгве Монсон. — Что-о-о? — капитан схватил его за шиворот. — Я вам покажу, как самосуд устраивать!       Он, все так же не выпуская Монсона и волоча его за собой, ринулся на палубу. Трое оставшихся у рея матросов во главе со Сверре спускали в воду канат. Нижний конец веревки был еле виден в пучине, на нем колыхалось нечто завернутое в парусину. Улофсен тут же понял, что это младший матрос Кнудсен. — А ну, тяни наверх! — рыкнул он на Сверре. Тот, сам белый, как мертвец, полубезумным взглядом осуждающе посмотрел на Улофсена и не шелохнулся. Тогда капитан вытащил из-за пояса пистолет и приставил его к голове Трюгве. — Я сказал, тяни наверх!       Стиггсон вздрогнул и дал ребятам команду выбирать закрепленный на палубе канат. Для пущей резвости, Улофсен собственной персоной присоединился к их стараниям, показав при этом недюжинную силищу. Когда извивающийся мешок из парусины стукнулся о палубу, капитан разорвал грубую ткань своими могучими руками. Рыжая голова со свинцово-серым от удушья лицом вынырнула из разреза, хрипя и кашляя. Улофсен хотел помочь парню освободиться из намокшей ткани, но тут же с коротким криком ужаса прянул назад. Рябчик был накрепко привязан к телу мертвого юнги, и Улофсен мог бы поклясться, что никогда он еще не видел такого выражения на мертвом лице. Юнга, мальчишка двенадцати лет, был сед, как старик, белые глаза выпучены, рот застыл в оскале невообразимой муки. Видно было, что последние секунды своей жизни невинный ребенок провел в аду и умер, терзаемый неизвестным чудовищем. Улофсен взял себя в руки, провел пальцами по губам и сказал: — Это ты сделал? — вопрос, разумеется, адресовался Нильсу Кнудсену. Тот все еще кашлял, выплевывая на палубу морскую воду. — Нет, — хрипло ответил он. — Врет! Врет, дьявольский прихвостень! — вновь взорвалась бунтом команда. — Казнить его! Отправить его в преисподнюю! — Тишина! А ну, угомонились все! — Улофсен для пущей верности пару раз пальнул из пистолета в воздух.       Он решительно не знал, что ему делать в сложившейся ситуации. Просто не имел никаких идей. Морской кодекс не прописывал вероятность появления нечистой силы на корабле, но не верить команде капитан не мог. И он не мог допустить гибели еще кого-то из этих смотрящих на него с отчаянием людей. — Запереть Кнудсена в трюме. В кандалы до конца рейса, — было его решение. — Черт его побери.       В ответ на это Рябчик залился хохотом сумасшедшего. Он не знал, почему ему так смешно, но пока его отвязывали от мертвеца и уводили в трюм, он заходился зловещим, нервным смехом, мокрый, с прилипшими ко лбу рыжими волосами и горящими ненавистью глазами, как лающий в остервенении бешенный пес. Капитан закрыл лицо руками, чтобы не выдавать слабины, но он чувствовал этот тяжелый, полный безумия и ненависти взгляд, взгляд человека, которого он тогда, в Александрии, на свою беду, выручил. Наконец, смех стих под крышкой трюма, и Улофсен смог вынырнуть голубыми глазами из узловатых ладоней, оглядывая несчастные лица матросов. Кто из них будет следующим?       Один из ребят, Сванте Бьернстернсен, сказал: — Капитан, думаете, это поможет? Думаете, он не вырвется на волю? Улофсен не был уверен в этом, но команду нужно было, как минимум, призвать к разуму, и потому он с тяжелым вздохом отвечал им: — Я хожу на этом барке уже десять лет. И за десять лет, десять благословенных лет, случалось нам пережить всякое. Тайфуны Тихого океана, цунами у берегов Сиама, холеру, что мы вывезли из Калькутты, бунт чернокожих рабов, что мы переправляли из Эритреи в Новый Орлеан, три нападения пиратов у магрибских берегов. Такого, как сейчас, на моей памяти не было. Но, когда я впервые, еще зеленым матросом, увидел «Магдалину», я понял, что это мой корабль, и я никуда отсюда не денусь. Я не знаю, есть ли дьявол, ребята, но вот что скажу вам я, старый морской пес. Бог есть. Иначе-то он не помог бы мне выжить, когда я молился ему, а молился я, к греху своему, нечасто. И сейчас он с нами, даже если дьявол строит козни против нас, даже если он испытывает наши тела страхом, неверием, непониманием. Я хочу, чтоб вы знали, Бог с вами. И я хочу, чтоб вы верили, что он не оставил вас. В доказательство моих слов, я разрешаю вам покинуть корабль. Моя же задача, как капитана, привести судно в порт. — Капитан Улофсен, что вы говорите такое? — залепетали матросы. — Давайте избавимся от рыжего, и все станет на свои места! — Нет, — покачал головой Улофсен. — Неужели вы думаете, что, даже если Кнудсен одержим, в случае если мы убьем его, дьявол не в силах выбрать душу кого-то из нас, чтобы продолжить творить свое беззаконие? И не делает ли это нас-то самих падшими людьми? И чем же мы лучше дьявола, если пойдем на убийство ближнего? А если это не испытание дьяволово, сколь испытание Господне? Ведь испытывал же дьявол Христа в пустыне, и крепок он был духом, если сказал ему «Изыди!» и понадеялся на волю Отца небесного? Так и нам должно молиться и надеяться, и веровать в Божью милость. А теперь я хочу, чтоб вы взяли все, что вам нужно в плавании, и покинули мой барк. В трехстах милях отсюда, к востоку-юго-востоку — Франция. Вы доберетесь туда менее чем за двое суток. Храни вас всех Бог.       Эта горячая речь тронула сердца матросов. Каждый из них молча подходил к капитану и жал ему руку. У суровых моряков в глазах стояли слезы. Но никто из них не предложил Улофсену помощь в управлении кораблем, никто не выразил желание остаться с ним до конца. Капитан жал шершавые руки товарищей и, глядя себе под ноги, кивал каждому на прощание. Экипаж собрал шлюпки в дорогу, и, один за одним, люди спускали их на воду, покидая зловещее судно. И когда последняя лодка отчалила от борта «Магдалины», капитан Улофсен развязал галстук и ослабил воротник сорочки. Затем нащупал за пазухой кисет, который всегда держал при себе и вытряхнул в руку пару высохших комочков. Поразмыслив, кинул их за щеку, разжевал и, встав лицом к ветру, произнес: — Один, отец мой! Квельдульв взывает, Меч и судьбу Тебе полагает! Волей своею Мой дух укрепи! Кровью врага Мою пасть окропи!       Ветер, услышавший его грозные слова, взвыл в снастях, как волк. Улофсен, глаза которого из голубых вмиг стали золотисто-желтыми как у совы, усмехнулся, обнажив ровные острые зубы, и сказал сам себе: — Ну, что же, Хийси Скалагрейн, сын ярла Улофа Скалагрейна, посмотрим, чего-то ты стоишь в этой жизни. 2 февраля 1838 года, Атлантика.       До Копенгагена оставалось менее недели пути. Хийси Скалагрейн упрямо вел свой корабль домой. По праву «Магдалина» могла назваться его барком, недаром Хийси так много времени и сил уделил совершенствованию ее конструкции. Теперь былые придумки играли ему на руку: никто из команды так и не узнал, что огромным барком, рассчитанным на сорок пять человек можно управлять в одиночку. С самого детства Хийси Скалагрейн мечтал о драккаре, который был бы послушен лишь ему одному. Пришлось вникать в инженерное дело своим умом, да втайне от соплеменников. Отец, ярл Улоф, один из самых уважаемых баронов Ут-Рёста, неоднократно устраивал ему головомойки за порчу семейных ладей. Хийси не сдался. Он вырос и покинул родимый край для того, чтобы обрести корабль своей мечты, собственное детище, награжденное механикой, не имеющей подобных в мире. Пока покойный капитан Хадсон пил у себя в каюте, Хийси тайком отлаживал на «Магдалине» рангоут и такелаж, готовясь как-нибудь проверить ее управляемость. И вот, случай представился.       Несмотря на усовершенствования, работы было невпроворот. Перекладка парусов занимала больше времени, чем хотелось бы, шкоты заедало на блоках, снасти обрывало ветром и уносило в океан, заставляя Хийси быть начеку и соображать беспрестанно.       Он перешел на ночной образ жизни, если можно так сказать о звере, который практически не спал. Так он перестраховывался, помня о том, что его новый приятель дьявол каждый раз охотился в ночное время. Сын Улофа Скалагрейна, прихватив с собой знаменитый заговоренный отцовский топор, днем старался по возможности, беречь силы, а с закатом, приняв немного сухих мухоморов для подъёма духа, превращался в бдительного и стремительного зверя. Он больше не был простым моряком. Обстоятельства требовали пробуждения в нем инстинктов, которые он и ему подобные впитывают с молоком матери, еще в те времена, когда слепыми щенками ворочаются в своих колыбелях. Отец, истый берсерк, учил его многому, Хийси превосходно владел боевым топором, и поэтому не сомневался в том, что сможет как-нибудь привести «Магдалину» в порт. Не встречавший в жизни еще ни одного дьявола, Хийси был уверен, что отобьет свою любимую птичку.       Сегодня на завтрак (или, скорее, поздний ужин) были макрели, выловленные в море. Сырая рыба возвращала ему силы. С тех пор, как он остался один на один с одержимым парнем, запертым в трюме барка, он не прикасался к затхлой солонине, предпочитая самую свежую и сытную океаническую еду. Он теперь мог не скрывать свое естество. Сын Улофа Скалагрейна доел рыбу, взглянул на часы и, заткнув отцовский топор за пояс, вышел из каюты. Хлопнула дверь с нанесенными на ней углем защитными рунами, могучий берсерк потянул носом соленый туман и сказал, обращаясь не к себе, а к кому-то еще, кто, по его мнению, следил за ним: — Не выйдешь? И сегодня тоже не выйдешь, нечестивый драуг? Ну сиди, сиди. Недолго-то тебе сидеть осталось.       Потом дошел до трюма и хотел уже было, по обыкновению, кинуть пленнику кусок солонины с галетами, но тут его остановил разговор, доносящийся снизу, из темноты этого импровизированного карцера. Не монолог, какие обычно приписывают сумасшедшим, а именно разговор. Матрос Нильс Кнудсен общался с кем-то, кто отвечал ему приглушенным басом. Шерсть встала на загривке Улофсена, рука потянулась за топором, дыхание замерло, он весь превратился в слух и в готовность при удобном моменте немедленно атаковать. — Скажи, старый черт, долго ли мне еще здесь томиться? — вопрошал кого-то Рябчик. — Потерпи, я же сказал, ты будешь вознагражден за свои лишения, — вторил ему голос из тьмы. — Я не обманываю тех, кто верно мне служит. — Что ты тянешь, прикончи этого Улофсена, и освободи меня, — не веря своим ушам, Хийси слушал эту прекрасную рекомендацию. «Вот ведь, конченная тварь!» — скрипнул он про себя зубами, но не выдал своего присутствия ни движением, ни звуком. — Нет, юноша, этого сделать нельзя. Кто приведет корабль в порт? Да и он силен против меня. Сейчас нужно затаиться и ждать до той поры, пока луна не явит свой лик. Тогда я покажу тебе, на что способен. «Вот как! Значит, ты используешь меня? Интересно... — подумал Хийси. — Интересно, что ты за зверь такой?»       С этими мыслями он резко откинул крышку люка и с ревом прыгнул в трюм. Там было, как обычно, сыро, пахло плесенью, затхлым воздухом и испражнениями пленника. Хийси занес топор и бешено озирался, пытаясь различить во тьме хоть что-то необычное. Нильс Кнудсен при виде капитана вжался в угол трюма и сидел там тихо, не сводя с него глаз. — Ну, ты где? — позвал Хийси Скалагрейн. — Ну, давай, выходи. — Он не выйдет, — Нильс улыбнулся ему из угла. После трехнедельного заточения в трюме он выглядел жутко, но еще жутче звучал его спокойный и уверенный тон. — Я не с тобой разговариваю, — осадил его с пренебрежением берсерк. — Капитан Улофсен, вам лучше всего прыгнуть за борт, если жить хотите, — снова ледяное равнодушие в голосе. — Только сделайте это поближе к Дании. Хийси рванул из-за пояса пистолет и навел прицел на Нильса. — А может, мне лучше тебя за борт выкинуть? — оскалился он.       Нильс Кнудсен, казалось, ничуть этим жестом не впечатлился, даже не изменился в лице. — Вы же понимаете, что это ничего не изменит. — Черт возьми, Рябчик, ты же не был таким. Неужто твоя душа стоит жалкие гроши, раз ты так легко продал нас всех невесть кому? — с горечью и отвращением Хийси бросил матросу эти слова и приготовленную для него еду, и покинул трюм. 4 февраля 1838 года, Северное море.       Ист-индиаман¹ «Варфоломей» шел в Британию из земель Южной Африки, где Лондонское миссионерское общество вот уже четверть века как основало свою колонию. Судно шло порожняком, если не считать, помимо членов команды, молодого священника Реджинальда Лиделла, возвращавшегося на острова Альбиона проведать свою старую матушку. Разлука была долгой —целых пять лет! — и, судя по полученному полгода назад письму, матушка заждалась своего блудного, но праведного сына. К тому же, сестра успела за это время удачно выйти замуж и разродиться курчавым отпрыском Гарри, которого так хотел обнять и затискать дядюшка из южной страны. Они пересекли сорок восьмую широту, и с каждым днем, с каждым дуновением холодных ветров, Реджинальд Лиделл все больше преисполнялся радости от скорой встречи с родными людьми. Как прекрасно ехать домой! Путешествие было, несмотря на непрекращающиеся шторма Атлантики, самым что ни на есть заурядным, все находились в добром здравии и прекрасном расположении духа. Но при подходе к Кельтскому морю, им встретилось странное судно, о котором Реджинальд Лиделл и теперь вспоминал с содроганием.       Это был барк, датский торговый барк, на борту которого смотрящий в бинокль матрос различил надпись «Магдалина». Сразу было видно, что с кораблем творится неладное. Больше половины парусов было спущено, из-за чего барк шел медленно. По палубе метался один единственный человек, который то вставал к штурвалу, то закреплял его и мчался перекладывать паруса. Он явно находился один на корабле, но с чем это было связано, команда «Варфоломея» не знала. Человек на «Магдалине» заметил скользящий мимо Ист-индиаман и ринулся к рее. — Он дает сигнал флажками! — услышал Реджинальд возглас смотрящего. — Ему нужна помощь! Он спрашивает, есть ли у нас на борту священник! — Он использует кодекс сигналов британского торгового флота, — сказал капитан, — мы должны помочь ему! Дать ответный сигнал «В чем проблема?» — распорядился он. Человек на «Магдалине», не имея нужного набора сигналов, решил дать ответ по буквам. — «Exorcism» (изгнание дьявола), — с удивлением передал смотрящий. — Что? Ты не ошибся? Попроси повторить! — приказал капитан, не поверивший своим ушам.       Человек на «Магдалине» снова показал по буквам слово «exorcism». Капитан сам прочитал его в бинокль. Увидел он и лицо того, кто послал этот странный сигнал. Напряженное, измученное лицо беловолосого скандинава, смотревшее на «Варфоломея» с мольбой и надеждой. Этот молодчик, по-видимому, не шутил. Капитан обратился к Реджинальду. — Святой отец, вам когда-нибудь доводилось изгонять бесов? Тот набожно перекрестился и сказал: — Хвала Господу, нет, сэр, хотя нас и обучали этим обрядам... Неизвестно ведь, с чем можно столкнуться среди диких племен. — Стало быть, вам представился случай отличиться. Пожалуйте в шлюпку. — Но сэр, неужели вы и вправду думаете, что этот бедняга одержим нечистым? — А что такое? — съехидничал капитан. — Вы боитесь встречи с дьяволом?       Лиделл нахмурился и оставил этот вопрос без ответа. Он начал лихорадочно вспоминать, что же такое ему может понадобиться при обряде экзорцизма. Он собрал в сундучок крест, облатки, бутыль со святой водой, молитвенник. Кажется, все. Из молитв, вроде бы самыми действенными являлись Ave maria, Salve Regina, Gloria Patri Anima Christi. Лиделл очень надеялся, что сможет их правильно озвучить на латыни, но и это было не главное. Главное — выяснить имя беса, тревожащего судно, тогда справиться с ним, по сведениям христианских средневековых источников, несложно. С этими мыслями святой отец прыгнул в шлюпку.       Но, неожиданно для всех, несмотря на то что «Магдалина» находилась от «Варфоломея» на расстоянии меньше четверти мили, гребцы никак не могли достичь ее борта. Казалось, она все время уходит от них, хотя судно явно было положено в дрейф. Гребцы старались изо всех сил, но судно, продолжавшее дрейфовать, не приближалось ни на ярд. — Чертовщина, — буркнул рулевой шлюпки. — Вроде гребем верно, а будто на месте топчемся.       Хийси с борта «Магдалины» сразу понял, что мимо проходит миссионерское судно, потому и попросил помощи. Он отчетливо видел шлюпку, видел черную мантию священника, и то, как налегали на весла гребцы, но все усилия их были тщетны. «Магдалину» не могло относить, паруса были спущены, Скалагрейн ждал, но шлюпка «Варфоломея» словно сидела на мели. Тогда он дал сигнал, что попытается подойти сам, и в течение часа после этого лавировал на своих механизмах как умел, закладывая то левый галс, то правый, но, тем не менее, так и не смог приблизиться к шлюпке. В конце концов, он выдохся, махнул рукой «Варфоломею» на прощание, поднял паруса и продолжил свой путь.       С тяжелым сердцем Реджинальд Лиделл провожал взглядом этот злосчастный корабль, и губы священника беззвучно произносили молитву о спасении души отважного капитана. 8 февраля 1838 года. Балтика близ Копенгагена.       Дом был близко. Он чувствовал это кожей, сердцем. Наносимый хлестким ветром, неуловимый носом, но ясно распознаваемый подсознанием запах свежеиспеченных булочек на рынке и перезвон колоколов на ратуше Копенгагена. Скоро все закончится. Осталось еще немного подержаться, совсем немного, собрать остатки сил и выжать из «Магдалины» последние, самые трудные мили. Хийси по собственному опыту знал, что самая трудная часть работы всегда предшествует ее завершению. Поэтому он не падал духом. Хотя накануне разразился чудовищный шторм, барк держался на плаву, а сам Хийси едва держался на ногах от усталости. — Ничего, ничего, Хийси Улофсен. Ничего. Бывало и хуже, ты-то помнишь, — подбадривал он себя, то и дело заливаемый водой по шею.       Он разговаривал сам с собой, как сумасшедший, еще и для того, чтобы ненароком не уснуть за штурвалом, и не налететь на какой-нибудь встречный корабль. Запас сушеных мухоморов давно иссяк, и лишь ведомый невероятной силой характера Хийси продолжал оставаться бдящим.       В какой момент все пошло не так, он не помнил, может быть, он всего-навсего неудачно моргнул, а может, уснул с открытыми глазами. Но сознание его на доли секунды померкло, а когда вернулось, он увидел прямо перед собой Нильса Кнудсена. Слипшиеся рыжие волосы, с которых стекала вода, волглые, запавшие, как у мертвеца, глазницы, в которых горели адским огнем полные ненависти черные глаза. Тощие руки в судовых кандалах. Не озадачивая себя мыслью о том, как он выбрался, Хийси дернулся за топором, но на поясе его не обнаружил. — Ты не это ищешь? — поинтересовался Нильс и занес топор над головой.       Улофсен едва сумел увернуться от рубящего удара. Но удар пришелся по рулевому механизму, выводя его из строя. Заговоренный топор Улофа Скалагрейна, их родовое оружие, использовали против него! В это невозможно было поверить! Еще один удар, нацеленный на капитана, разнес в щепы компас. Пытаясь отнять топор, Улофсен схватил парня за руку, но тот с невиданной силой отбросил его от себя и снова рубанул топором по деревянной палубе «Магдалины». Улофсен уворачивался, как мог, от топора, бегал по палубе от восемнадцатилетнего, истощенного пленом в трюме парня и совершенно не представлял, как выпутается из этой передряги. Но ему и думать не пришлось, так как огромная волна нависла над ним и мгновением позже смыла за борт. Он вынырнул и изо всех сил начал грести в сторону уплывающей «Магдалины», а Нильс Кнудсен смотрел на него с борта барка, глаза его были черны и пугающи, как его душа, он заливался хохотом торжества.       А потом произошло нечто совершенно невообразимое. Весь корабль, от носа до кормы, затеплился зловещим розоватым сиянием, оно объяло судно, как лесной пожар поглощает сухостой, «Магдалина» поднялась в воздух над штормовым морем и умчалась, несомая дьявольской силой, в тар-тарары.       А бедняга Хийси болтался в волнах, и совершенно не радуясь тому, что остался жив, вопил в бессильной ярости: — Я до тебя доберусь! Я клянусь, я тебя еще найду и из шкуры выверну! Моя «Магдалина», моя красавица! Моя птичка! Рыжая сволочь!

***

      Хельга Розенкранц проснулась от холода. Сперва ей показалось, что нерадивая служанка опять открыла в их спальне окно в такую стужу. Юная герцогиня уже хотела скорчить недовольную мину и нажаловаться матери, но внезапно чьи-то грубые пальцы коснулись ее нежной щеки. Прекрасные карие глаза в ужасе распахнулись. Рыжий, как огонь, веснушчатый парень улыбался ей, пока она спала у него на коленях. Хельга подскочила на месте. Она находилась на каком-то корабле, посреди океана, а рядом не было никого, кроме их бывшего садовника Нильса Кнудсена. Хельга закричала от ужаса, обводя глазами пропитанные росой снасти барка, небо, затянутое пеленой тумана, почерневшие от соленой влаги мачты и довольного парня рядом с собой. — Доброе утро, дорогая, — улыбнулся Нильс. — Что? Что? Где я? Где все? — стуча зубами не столько от холода, сколько от страха, бормотала девушка. — Тебе никто не нужен кроме меня, — отвратительно ласково промурлыкал парень. — Стой! Не смей меня трогать! Куда ты везешь меня?! — закричала Хельга, отталкивая Нильса руками. — Никуда, — зловеще прошептал он, и, взяв ее за лицо, притянул к себе.