Nataraja

16 февраля 1838, замок Шато Вильет близ Триньи, Шампань, Франция.       Высший управитель Братства Цветка Жизни — Мэтр Пьер Вергиль де Сен-Клер обвел взглядом собравшихся. Их было сто тридцать семь — мужчин и женщин, в белых накидках с изображениями зеленых окружностей на капюшонах. Верхушка древнего и могущественного ордена, как сказали бы северные братья — Хеорот¹. На тот момент общая численность Братства равнялась тремстам тридцати одной особи — равнопочетным актеонам и артемидам, просто многие из них жили в разных концах света, так расширившегося с приходом промышленного века. Триста тридцать один Коэн Жизни. Братство недосчитывалось двоих — один оставался невыявлен, и еще один недавно погиб. В тот роковой день Пьер стал первым среди равных, и церемония в его честь была в разгаре.       Итак, он обвел своих соратников взглядом. Вергили, Плантары, Апологеи... Серпентин. Каждого он знал лично, многолетнее существование бок о бок давно сплотило их. Хотя Пьер и значился теперь в самом начале Золотого Списка, все же ощущал себя неуютно в новой ипостаси и читал скорбь на лицах собравшихся. Он начал свою речь следующим образом: — Братья и сестры! Мы собрались сегодня здесь, в замке Шато Вильет, в моем родовом гнезде, много раньше названных сроков, но тому есть причина. И вам она известна. Натан Розенкранц мертв.       При этих словах многие испустили горестные возгласы, две женщины справа от Вергиля перекрестились. — Да, он был обнаружен мертвым восьмого дня в своем поместье близ Копенгагена. Вы знаете также, что похищена одна из его дочерей, Хельга. Кто мог осмелиться и совершить это подлое дело — неизвестно, однако среди компетентных структур есть предположения о том, что это — наши давние враги, беспощадные и неизловимые пустынные гули. — Досточтимый Мэтр, откуда поступили эти сведения? — вопросил величавый мужчина, лицо которого, равно как и других членов общины скрывал просторный капюшон, но высокий, звучный голос сверкнул под сводами нижней залы старинного замка словно обнажившийся меч. — Из надежных источников, брат мой, — осторожно ответил Сен-Клер. — Из каких же, позвольте знать?       Вергиль прекрасно знал, почему этот актеон проявляет такой интерес. — Эрик Серпентин Ван-Сиддхётт, — сказал Вергиль. — Любимый брат мой. Вопросом гибели Розенкранца занимаются опытнейшие эксперты Европы. Доверьте им свою скорбь и жажду мести. — Мы теряем верных старых друзей. — В голосе Ван-Сиддхётта слышались печаль и невыразимое осуждение. — В прошлом году это были трое высоких — Марко Пьетра ди Сантони, Айзекель Мицар, и Альберт Розенкранц — младший брат Натана. Вы не можете отрицать, что это были убийства. Провокационные, подлые убийства! А теперь Натан. В роду Розенкранц больше нет мужчин! А ваши компетентные структуры, хоть и обещали разобраться и покарать виновных, похоже, не заинтересованы в том, чтобы истина открылась! — Брат Ван-Сиддхётт! Вы несправедливы! — донеслись возмущенные голоса.       Эрик одним движением откинул с головы капюшон и принялся искать в толпе тех, кто кричал. Последний га-бал из рода Ван-Сиддхёттов, девятый актеон с коротко стриженными по последней европейской моде светлыми волосами, усиками и бородкой, с беспокойными глазами темно-бордового цвета, выглядел умудренным жизнью и решительным цервином². Из членов общества, знавших его лично, мало кто отважился бы обвинить Серпентина в несправедливости, хотя бы потому, что честь его дома и рода была неоспорима. Эрик привык ставить подобные понятия на первое место, отметая, если нужно, все остальное, в том числе и личные стремления.       Однако опущенные капюшоны надежно скрывали лица выскочек, а посему Серпентин досадливо вздохнул и продолжил: — Досточтимый Мэтр! Я предлагаю свою помощь в выслеживании и наказании убийц.       Это было сказано громко, так, чтобы слышал весь Хеорот. Однако сомнение и недоверие промелькнули тенью по открытому, строгому лицу старшего Вергиля. — Брат мой, — с укором произнес он. — Вы же прекрасно знаете обычаи. И вы забываете, что мы — хранители. Насилие и войны всегда обходили нас стороной. Хеорот во все времена был оплотом знаний, а не алтарем для свершения ненужных кровопролитий. Предоставьте карательные акции тем, кто разбирается в них лучше меня и вас.       Темные глаза девятого актеона вспыхнули недобрым светом. — Это вы забываете старинные предания о сокрушительной мощи Фениксов, досточтимый Мэтр, — возразил Эрик Ван-Сиддхётт, возбужденно косясь на зал, вновь разразившийся возгласами неодобрения. — Фениксы, Иггдрасили, — покачал головой Пьер. — Может быть, мы еще архонтов упомянем? Брат мой, в мире уже более четырех тысяч лет нет сведений о нововоспепеленных Фениксах. Даже Гуго не удалось стать Пламенным Стражем. При всем уважении к вашим практикам, дорогой брат, я не возьмусь отрицать, что возможность возрождения из огня — всего лишь красивая легенда Серпентинов. Вам ли не знать? Пропустив колкий выпад Пьера в его сторону, Ван-Сиддхётт скрипнул зубами от досады. Ему до смерти хотелось поспорить с Мэтром, но, осознавая бессмысленность препираний, он воздержался и вместо этого сказал: — Хорошо, оставим Фениксов. Но вспомните, что в не столь давно ушедшие времена, когда христианский мир нуждался в защите от нетерпимых к вере варваров и язычников, члены Братства, актеоны и артемиды с готовностью предоставляли ее! Вы или превратно толкуете историю, или сами охотно забываете о том, что перед тем, как самосгореть при попытке воспепелиться Фениксом, Первый Мэтр, Гуго Язычник, мой пращур, основал рыцарский орден для защиты не только га-балов, но и христиан по всему свету. Многие из Хеорота состояли в ордене, с этим вы не будете спорить? Цветок Жизни был основан теми, кто уцелел после его низложения. Ваш дед, Аквилан де Сен-Клер был его членом перед тем, как стать первым Управителем Братства. А теперь мы уверовали в то, что не должны сами защищать себя, что Хеорот нуждается в защите извне. Но, видится мне, наши северные друзья не спешат помочь нам! Не боясь никого и ничего, девятый актеон велеречиво, как мог, изливал горечь и желчь неприятной правды в уши собравшихся. У него были на то причины, но Серпентин также прекрасно понимал, что занимается пустым и опасным колыханием воды в стакане. Он стремился быть услышанным и понятым, но своей искренней речью скорее навлекал на себя беду. — ... я полагаю, Досточтимый Мэтр, вы допускаете, что в скором времени нам не только будет нечего хранить, но и хранителей не останется!       В зале опять послышалась неявная хула, однако Эрик предпочел не обращать на нее внимания и продолжил: — Что ж! Тогда я буду действовать по собственному побуждению. Можете считать меня глупцом, но долг потомка говорит мне, последнему Ван-Сиддхётту, что я обязан быть чист сердцем перед теми Серпентинами, сердца которых уже не бьются, и, памятуя наставленья Гуго, я обязан попытаться разобраться в происходящем и наказать виновных.       Пьер Вергиль де Сен-Клер смотрел на Серпентина и никак не мог понять, откуда у этого, степенного и пожилого га-бала, почти его ровесника, берется такой юношеский пыл. «Может, потому, что он потерял пассию для свершения ритуалов?» — хмыкнул про себя Досточтимый Мэтр, но памятуя о вероятности быть воспринятым Серпентином, откашлявшись и гоня от себя мысли, вслух сказал: — Да ведет тебя Божья воля во всех делах твоих, брат мой.       Эрик резко, словно с вызовом, поклонился и таким же решительным шагом, сквозь расступившуюся толпу покинул совет Братства.       После того, как грохнула тяжелая дубовая дверь, и начали смолкать гулкие шаги Серпентина в коридорах замка Шато Вильет, Диодан Вергиль д`Орка, второй актеон и Мэтр-Распорядитель, воспользовавшись тем, что большинство капюшонов присутствующих все еще оставалось повернуто в сторону выхода, тихонько подошел сзади к своему старшему товарищу, и сказал ему на ухо: — Это может изменить ход событий, Досточтимый?       Пьер раздраженно пожевал губу и так же тихо сказал ему: — Полагаю, нет. Не беспокойтесь, отец Диодан, — после чего второй актеон кивнул ему почти одними глазами и скрылся в тени. 27 февраля 1838, окрестности Копенгагена, Дания.       Эрик Серпентин Ван-Сиддхётт летел сияющей молнией через лес, его ноги стремительно мелькали между скрюченных дубовых корней, рискуя каждый миг зацепиться за что-нибудь и покончить с этой ненавистной гонкой. Мерзкая бледная луна провожала сквозь мерцающие тучи его безумный лет. Она издевательски улыбалась ему с неба и отбрасывала призрачный свет на блестящие от пота плечи Серпентина, на гладкие острия его длинных, багряных рогов. Эрик мчался в направлении замка семьи Розенкранц. Он из последних сил стремился достичь его, не столько потому, что потратил две недели своей долгой жизни на то, чтобы добраться сюда из Франции, сколько потому, что жизнь эта грозила оборваться в любую неосторожную минуту. Краем налившегося кровью глаза Серпентин отчетливо видел мелькающие с обеих сторон от него тени — то явственно различимые при игре неяркого лунного света на талых сугробах, то попадающие в черные провалы морока лесной чащи, но неотступные, словно акулы, сопровождающие белоснежный бриг. Впрочем, силы пока что оставались, и Серпентин успел подметить, что враги (он толком не разглядел их лиц при встрече, когда понял, что нужно спасаться), не могли опередить его и преградить ему путь.       Замок Розенкранцев был и целью его путешествия, и единственной надеждой на спасение. Эрик не смог бы применить в отношении нападавших силу Серпентинов, он понял это сразу перед тем, как бросить ноги в бег, и не стал терять времени. Лес закончился, и начался аккуратно стриженный парк, когда боль в горящих от напряжения сил мышцах стала практически непереносимой. Суставы немели, но Серпентин мчал с прежней прытью, понимая, что сейчас от скорости его ног зависит не только его жизнь, но и жизнь всего его рода. Среди ухоженных деревьев паркового ансамбля он теперь хорошо различал силуэты шести крупных, темношерстных, косматых волков такого угрожающего вида и с таким азартом отдающихся погоне, что это придало Эрику свежих сил. Издав мучительный стон, он ускорил бег.       Однако на пути встала ограда замка — высокий черный частокол длинных прутьев, не дававших возможности хоть как-то прорваться внутрь. Эрик тут же пожалел, что он не способен обратиться белкой или птицей и, достигнув ограды, попытался изменить направление бега, кинувшись вдоль забора. Частые прутья замелькали сбоку от него, но впереди лязгнула огромными белыми клыками пасть, брызнув слюной, так, словно кто-то разрубил остро отточенным ножом кочан капусты. Эрик, невредимый, прянул назад, но и там на него нацелились улыбающиеся пасти грозных животных. Тяжело дыша и едва держась на ногах, Эрик Серпентин, последний Ван-Сиддхётт, прижался всем телом к литой ограде, обрубившей все его надежды на спасение. Он обводил сверкающим взглядом шестерых своих преследователей, и все происходящее казалось ему кошмаром из отроческих снов. Он должен был спастись, выжить, дать продолжение роду, но не видел возможности это сделать, и понимал, что все кончено. С шестерыми дюжими люпинами³ он не справится. Сейчас его жизнь оборвется, как недавно оборвалась жизнь хозяина этой ужасной ограды, и ранее его брата, и двух его друзей. Возможно, он испытывал даже зависть к Натану, который принял смерть во сне. Ему же предстоит быть растерзанным наяву и в здравых чувствах. В ответ на эти соображения тело девятого актеона затрясло крупной дрожью, ноги подкосились, и он чуть не рухнул на запястья⁴, но быстро опомнился, и не дал страху овладеть им. Отряхнувшись и не забыв выставить вперед острые рога, Серпентин, как обреченный рыцарь, ждал своего смертного часа.       Один из волков, гадко скалясь и облизываясь, вальяжно выступил вперед и ласково произнес на голландском с сильным северным акцентом: — Не беспокойся, козленочек, матерый Шакал тебя не больно убьет. В силу уважения к твоей священной породе. Это шутка. Чем меньше мук испытывает добыча при умерщвлении, тем вкуснее мясо. И зачем ты только пожаловал в наш лес?       Остальные волки глупо захихикали.       Эрик остался безмолвен, все так же низко опустив голову и тяжело дыша. — Я думаю, мы можем начать, господа, — весело кивнул черный волк своим товарищам.       Те дружно и неистово захрюкали и загоготали на трудно разбираемом арокешском наречии наемников, подбадривая предводителя для первого броска. Лишь один из нападавших на га-бала был безмолвен и стоял поодаль, понурив косматую голову. Ему явно претило омерзительное действо, которое разворачивалось здесь. Эрик заметил и узнал волка, внутри него вспыхнула сиюминутная надежда на спасение, но волк оставался недвижим. Эрик в нерешительности топтался у изгороди и все ждал, что предпримет старый знакомый, нападет на него или защитит. Но волк, похоже, забыл не только прежнее добро, сделанное ему когда-то актеоном, он забыл также свои убеждения, честь и совесть. Темно-бордовые глаза попытались отыскать его взгляд, но волк приложил все силы, чтобы не смотреть, как Серпентин будет растерзан его собратьями. Тогда, отчаявшись, Эрик презрительно и угрожающе фыркнул, пониже наклонил голову с нацеленными на врагов рогами и копнул копытом влажный, рыхлый снег. — Грозный Эрик наконец-то попался. Вот и пресекся род Одноглазого⁵, — мрачно пошутил черный волк по-голландски.       Серпентин прекрасно понял, что он подразумевал. Эрик имел несчастье лицезреть все происходящее двумя глазами, но горькая досада, тем не менее, взыграла в нем. И с этой досадой вспыхнула ненависть к преследователям и их заказчикам, в наличии которых он не сомневался, а вместе с ненавистью — жажда жизни. Он решил драться до последнего. Тем временем, лихо лязгнув капканами огромных челюстей, мерзкая черная тварь кинулась на светлошерстного га-бала. Эрик шумно выдохнул и, развернувшись, позволил волку встретить его рога. Раздался пронзительный вой, волк отлетел кубарем назад, дергая мордой, и Эрик с удовлетворением отметил, что тот, кто только что издевался над Одноглазым, сам отныне является таковым. Но, едва ощутив радость от короткой победы, отважный актеон понял, что это — конец. Волки бросились на него со всех сторон, пытаясь сбить с ног, и с этого момента Серпентин больше не думал ни о чем, кроме как о том, чтобы вовремя отражать клацающие прямо перед ним пенные пасти хищников. Он не знал, сколько мгновений продолжается бой — оцепление пробить не удавалось ни физически, ни духовно — и готовился уже принять смерть, когда внезапно, словно гром среди ясной лунной ночи, прогремел выстрел, за ним еще два. Визг и яростный хрип огласили поле битвы, и атака волков прекратилась. Четверо из них, в том числе тот, что безучастно созерцал битву, тотчас же развернулись и бросились бежать, тогда как двое остались на земле — один неподвижно распластавшийся, другой корчащийся и хрипящий, но тоже обреченный. Эрик с удивлением наблюдал за его утихающей агонией и медленно сползал вдоль прохладных прутьев забора на землю.       Подбежавший сторож Клаус осветил фонарем темноту за парковой оградой и вскрикнул от изумления. На земле, прижавшись к прутьям, словно к единственной опоре, сидел голый изящный мужчина с коротко стриженными, светлыми, как розоватая платина, волосами и модной бородкой, грязный, изможденный. Он тяжело дышал и смотрел на Клауса большими глазами с непередаваемым чувством облегчения и благодарности во взгляде. Чуть в стороне на земле лежали две темные фигуры. Одна из них, кажется, еще подергивалась. — Ты… Так вовремя… — это было все, что смог выдохнуть Эрик, приводя опешившего сторожа в чувство. — Господин… Ван-Сиддхётт! Господи Иисусе! Сейчас, сейчас… — Клаус торопливо удалился, и актеон снова испытал беспокойство, оставшись один в темноте.       Он знал не понаслышке, что те мерзкие твари на все способны, а вдруг им приспичит вернуться за ним? Но его тревога оказалась напрасной. Шаги сторожа послышались по другую сторону ограды. На Серпентина упал луч света от фонаря, и, мгновением позже, встревоженный сторож помог ему подняться, протянув руку. — Господин Ван-Сиддхётт, вот уж не ожидал вас увидеть здесь, да еще при таких обстоятельствах! — восклицал Клаус, осматривая гостя. — Да и чего, право, ожидать, когда тут такие дела творятся, — запричитал он, видимо, вспомнив своего покойного хозяина. — Господи Иисусе… они ранили вас? Эрик понял, что взгляду Клауса предстала его спина, обезображенная давним, плохо заросшим шрамом от ожога, в темноте казавшимся свежей раной. Он поспешил успокоить своего спасителя, никогда ранее не видевшего Ван-Сиддхётта обнаженным. — Это старое, Клаус. Спасибо тебе. Если бы не ты, они бы растерзали меня. Сторож тут же извинился, и затем худые плечи га-бала укутал теплый плащ.       Эрик, покачиваясь, на нетвердых ногах проследовал к телам тех, с кем только что так отважно и отчаянно дрался. Фонарь осветил парковую лужайку и неестественно застывших на ней мертвецов, сраженных ружейными пулями. Смерть уже успела сменить их облик, и теперь у бледных ступней Ван-Сиддхётта лежали два грузных голых тела. Оба были обращены лицами вниз, короткие волосы на изрезанных шрамами головах серебрились в лунном мерцании, у одного, сраженного выстрелом наповал, был пробит затылок, другому пуля вошла в правый бок, чуть выше поясницы. Возможно, человек не так скоро умер бы от подобной раны, если бы не… — Серебро? — слабым голосом спросил Эрик, поплотнее кутаясь в плащ, ему становилось зябко. — А как же, ваша светлость! — с готовностью подтвердил сторож. — Всегда для таких целей. — Вы очень предусмотрительны, Клаус. Тонкие пальцы Эрика легли на плечо сторожа, измученное лицо га-бала озарила легкая улыбка. — Всегда рад служить, — гордо вытянулся в струнку сторож. — Ох, что это я? Скорее, пойдемте, провожу вас в дом. Время позднее, конечно, но вдова будет счастлива вас видеть, как всегда, а уж в теперешнее время так и подавно, — Клаус благоговейно перекрестился.       Эрик знал, что в этом счастливом некогда доме все без исключения слуги были очень привязаны к своему хозяину и его семье. Это было прекрасным исключением из общего правила, ведь простой люд не слишком жалует аристократов, даже тех, кто им хорошо платит. Но герцога Розенкранца любил весь двор и вся округа, и друзья семьи были всегда желанными гостями в доме. Тем более нелепой и чудовищной казалась вся эта история с убийством первого актеона и похищением его дочери Хельги. Конечно же, Серпентин уже успел понять, что это не было обычным преступлением, убийством и похищением с целью получения выкупа за девочку. За всеми смертями высоких актеонов в последнее время стоял единый зловещий умысел, но только кто был темным гением, способным на столь постыдную расправу, Эрик сказать не мог. Он лишь осознавал, что, ввязавшись в противостояние дьявольским козням, чинимым над его народом, он и сам находился в опасности. Теперь помимо страстного желания разобраться в происходящем, Эрик должен был еще и выжить. — Клаус, — попросил девятый актеон, указывая на мертвых люпинов. — Их нужно отнести в поместье. Я бы хотел позже рассмотреть их тела. — Сделаем, господин! — понимающе кивнул сторож. — Пойдемте, сначала я хочу позаботиться о вас.

***

       Когда Жиль Каламьер, наконец, остановился, жадно хватая мерзлый воздух жаркой пастью, и оглянулся в поисках товарищей, он обнаружил, что следом за ним на поляну выскочили только трое из них. Значит, то, что он мельком видел, когда, не помня себя, бросился бежать, было правдой. Роже и Жюстен пали под ружейными выстрелами.       Он оглядел морды соратников. Предводитель группы — командор Тъога Харуснен также шумно дышал и с мрачным видом косился по сторонам единственным глазом. Из орбиты второго капала темная кровь. — Тролли бы сожрали эту охрану. Но я клянусь — теперь это уже мои личные счеты — проклятый олень не уйдет от меня! — злобно проревел он на весь лес. — Тише, Тъога, — предостерег вожака верный ему квартмейстер — бурый Рене Гренуар, приближаясь к Тъоге со слепого бока. — Нас могут услышать...       В ответ тот одним взмахом могучей лапы своротил скулу своему подручному. — Заткнись, ублюдок!       Командор никогда не стеснялся ни в проявлении привязанности, ни в выражениях. И теперь, видя, как Рене беспомощно корчится на земле, зажимая окровавленную морду лапами, поспешил выместить на нем все разочарование от поражения в схватке с Серпентином. — Захлопни свою гнилую пасть, отребье! И никогда не смей меня осаживать! — он метелил Рене, тогда как Жиль и еще один оборотень — Франсуа, предпочли не вмешиваться в процесс воспитания, боясь огрести за компанию с бурым.       Такие высокие отношения были в их кругу обычным делом, и, когда они вновь становились похожи на людей, многочисленные и самые разнообразные шрамы покрывали незатейливым узором их лица и тела. Наконец Тъога истощил свой запал. Гренуар нелепо скулил на земле, приняв унизительную позу кверху лапами. Он улыбался окровавленной и разорванной мордой, обнажая шею, и показывая всем видом, что если Тъога захочет его прикончить, то он сможет сделать это беспрепятственно. Командору этого унижения было достаточно, и он оставил свою жертву, кинув бешеный взгляд желтого глаза на остальных членов группы. — Тъога, что мы будем теперь делать, ведь в пределах поместья к нему не подобраться? — осторожно спросил Жиль.       Харуснен неистово рыкнул на него, Жиль, на всякий случай, отпрыгнул в сторону и взъерошил шерсть на затылке, ожидая атаки. Но командор сказал: — Будем выжидать и следить за ним. Надолго он все равно там не останется. Подберемся к нему, когда рядом с ним не будет хлопушек с серебром.       Жиль понимал, что это разумно. Однако клиент ждал отчета о результатах операции немедленно, и это смущало и беспокоило Жиля. — Что ты скажешь заказчику? — Скажу, что работа оказалась куда более тяжелой, чем мы предполагали. И потребую увеличения платы за услугу. Ну, и, конечно, — Тъога облизнул огромную пасть и одновременно с этим осклабился, — попрошу компенсацию за наши потери. Должны же эти выродки оказаться хоть чем-то полезны, и окупить тот харч, который они сожрали перед тем, как сдохнуть.       С этими словами могучий черный волк лязгнул челюстями, мобилизуя собратьев, одним прыжком вскочил с земли и такими же большими мощными скачками двинулся в сторону чащи, уводя за собой остатки группы.

***

      Переданный в заботливые руки горничной Эрик Серпентин Ван-Сиддхётт, чистый и согревшийся, сидел на мягкой софе, в шелковом халате и прихлебывал горячий кофе в ожидании герцогини. Ему думалось, что все же хорошо иметь в доме прислугу, не задающую лишних вопросов. Здесь он был в безопасности, ощущал это даже вопреки последним событиям, когда столь неприступная крепость, как фамильное поместье Розенкранцев, пала под натиском загадочной и непреодолимой силы. Хорошо было бы подать запрос в полицию на предмет поиска экипажа и саквояжа с его вещами, впрочем, он был уверен и в том, что люпины уже успели замести следы.       Эрик в очередной раз отхлебнул кофе, и взгляд его упал на стену гостиной, как раз над большим камином с витой решеткой, у которого он сидел. Там, на стене, висели семейные портреты. Натан был истинным знатоком живописи, и потому приглашал лучших мастеров своего времени для передачи потомкам образов предков, запечатленных в холсте и красках. Сердце Эрика зашлось болью, когда он ненадолго задержал внимание на том, что сохранило для будущих поколений сосредоточенные и важные лица двух близких друзей. Один из них сидел на резном стуле, другой стоял рядом, положив руку на плечо товарища, и при виде этого изображения Серпентин невольно испустил тяжкий вздох. Натан был его лучшим, можно сказать единственным настоящим другом, и почетное центральное положение портрета на стене говорило о том, как высоко ценил эту привязанность Розенкранц. Эрик на пару мгновений зажмурился, а затем перевел взгляд на соседнее полотно. Натан и Агнесс. Вместе. Дружная пара, за которыми никогда не наблюдалось ссор, почтенная чета аристократов, безупречная в своей репутации и на публике, и среди членов Братства, и за стенами поместья. Они любили друг друга, в этом сомневаться не приходилось, но им не суждено было, как в легендах, умереть в один день. На следующем портрете, взявшись за руки, стояли их прелестные девочки. Большеглазые, до странности одинаковые, они были отрадой старости Натана, и чудесным подарком в конце жизни Досточтимого Мэтра. Мэтр...       Ван-Сиддхётт вспомнил, как в подвалах этого замка проводились Советы Братства, и как Натан, его дорогой друг, с важным видом возвещал о новостях, проводил церемонии бракосочетания и посвящал детей в ряды Коэнов Жизни. Четыре года назад он был здесь в последний раз, пропустил за это время три Совета, что попишешь — дела, но если бы он знал тогда, что больше не увидит герцога... — Натан... — едва ли заметив, что произнес это имя вслух, Эрик Ван-Сиддхётт закрыл лицо ладонями и предался скорби.       Если бы он присутствовал на тех Советах, возможно, что-то подсказало бы ему о беде, надвигающейся на этот дом, и он смог бы спасти друга, предотвратить катастрофу. Но что такое четыре года для таких долгожителей, как га-балы, для их вековой дружбы? Эта мысль была ошибочной, фатальной, и Серпентин сейчас жалел о ней больше всего на свете. Он вспомнил, как два века назад они с Натаном, тогда еще совсем юнцы, вместе на одной лошади скрывались от вездесущей вестфальской инквизиции, и лошадь эта была лошадью Розенкранца. Он мог бы оставить Эрика на растерзание преследовавшим их всадникам, но даже не подумал об этом.       И как всего двадцать лет назад история совершила обратный виток. Оба га-бала, верных друга, будучи уже степенными актеонами, приняли самое непосредственное участие в мероприятии крайне опасном и важном, от успешности которого зависела судьба всей Европы, а может быть, и всего мира. — Эрик! — низкий женский возглас вернул Серпентина в действительность. — Эрик Ван-Сиддхётт!       Он обернулся на зов и узрел стоящую на пороге гостиной Агнесс в легком зелёном шелковом платье. Она была все также хороша собой, как раньше, и ее встревоженный вид только добавлял ей очарования. Лицо ее было, впрочем, осунувшимся и бледным, глаза — в кругах потемневших и припухших от слез век. Ее подняли с кровати в поздний час, однако серебрящиеся волосы герцогини были убраны в высокую, незамысловатую прическу, в ушах поблескивали длинные серьги, на высокой шее — гривна и тонкое бриллиантовое колье — Агнесс умела следить за собой в любой, даже самый плохой день. Эрик тяжело вздохнул и улыбнулся при виде доброй старой подруги. Он встал с софы и поспешил подать ей руку. — Дорогая моя! Я прошу извинить меня за столь поздний визит, и за мое неподобающее одеяние, и за то... Что я не мог приехать раньше, — неловко замявшись, Серпентин закончил тяжело давшуюся ему фразу. — Эрик, как же я вам рада, — обеспокоенным тоном произнесла герцогиня, оглядывая Серпентина с головы до ног. — Что произошло? Надеюсь, вы не пострадали? — Я цел, герцогиня, — поспешил уверить ее Эрик. — Однако на меня было совершено нападение в окрестностях вашего замка, и я считаю, что вы должны это знать, чтобы обезопасить себя и… дочь, — он снова дрогнул в голосе, опасаясь по привычке произнести слово «дочерей», но герцогиня, видимо, догадалась об этом и вдруг разрыдалась, упав Эрику на руки.       Она пыталась держать себя в руках, беседуя со старым другом, но отчаяние завладело ей, и Серпентин только сейчас понял ее состояние. Он испытал угрызения совести за свою неделикатность, и утешал Агнесс, обняв ее и покачивая, как маленькую девочку. — Агнесс, мне так жаль, — сказал он, понимая, что это вряд ли поможет ей. — Рози знал, что это случится, — сквозь рыдания герцогини услышал Эрик и внутренне сжался, вспомнив то ласковое прозвище, которым бедная герцогиня называла своего ныне покойного супруга. — Он в последнее время говорил, что скоро умрет, потому что все словно желают его смерти... Просил меня позаботиться о девочках, подыскивал им хороших мужей... Бедные мои девочки! — Но кто были недоброжелатели, он говорил? — воскликнул Эрик, взяв герцогиню за плечи и заглядывая ей в глаза. — Ты же знаешь Рози, он не любил жаловаться. Я его так до конца жизни и не успела понять. Он не называл имен.       Расчувствовавшись и отбросив приличия, герцогиня неожиданно перешла с Эриком на «ты», совсем как в старые времена, о которых он еще помнил, совсем как тогда, когда она не была еще ни герцогиней, ни женой Натана. Праведный гнев за ее страдания поднялся в душе девятого актеона. — Ах, досада! — нахмурившись, воскликнул Серпентин. — Но я с этим разберусь, для чего и приехал! — Эрик, не вздумай, — Агнесс пугливо схватила его за руки. — Я боюсь, они убьют и тебя! Ведь уже пытались, верно? — Да, пытались. Спасибо Клаусу, пошли Господь каждому дому такого сторожа! Но скажи мне, дорогая, с каких это пор у вас появились в арсенале ружья, заряженные серебром? — Я же говорю, Рози все время ждал плохого. Не так давно, в помощь Клаусу он нанял опытных стрелков и приказал отлить ружейные пули специальной конструкции и сплава — думал, это защитит нас от люпинов. — Понимаю. На меня ведь напали грендели... Да что эти выродки себе позволяют? — Эти твари не так давно обжились в окрестных лесах — кажется, у них есть лагерь в одной из пещер. Рози опасался их, но все же это были не они. — Почему ты в этом уверена? Эти твари напали на меня по дороге к вам! — Потому что нападение гренделей всегда несет в себе разрушение. А в то утро, когда убили Рози... Все было, как всегда. Ночью не было никакого шума, ни один предмет не был разбит, ничего не было сломано. Рози... Натан... Лежал в своей постели мертвый. И Хельга исчезла. — Вы вызывали полицию? Врачей? Что сказали по поводу состояния здоровья Натана? — Они ничего не нашли. Абсолютно ничего! Он умер здоровым. — Ни ран, ни признаков удушения? — Нет, ничего. — Не жаловался ли он в последнее время на боли? Может быть, его подавленное состояние было следствием неприятностей с сердцем, или с чем другим? — Нет... Эрик, ради Бога, к чему ты это говоришь? — возмутилась Агнесс. — Позволь, дорогая, почему же вы решили, что здесь имело место быть преступление? Ведь Натан вполне мог просто умереть, а девочка... Убежала из дома? — Что? Да как ты можешь! — заплаканные глаза герцогини сверкнули гневом матери, готовой отстоять своих чад даже под пушечными ядрами. — Мои дочери не такие! Они прекрасно воспитанные, приличные девочки... — Агнесс, прости меня, я глупец, что мог подумать такое о твоих детях. Но все же, какая странная история! — Не ты первый, от кого я это слышу. Твою версию о побеге Хельги выдвинула и полиция. Но я не могу поверить, чтобы моя принцесса могла сбежать из дома, да еще и в то время, когда умер ее отец. К тому же было еще кое-что, Эрик, — Агнесс понизила голос, собираясь поведать Серпентину какую-то тайну. — Что же? — В то утро весь дом как будто оцепенел. Все слуги спали мертвым сном, и я, проснувшись, еле добудилась их. И воздух был тяжелый, словно насыщенный чем-то. — Ядовитый газ? — с ходу предположил га-бал. — Погоди, слушай. Мы поднялись в комнату дочерей. Марта также спала, словно была без чувств, окно нараспашку, Хельга — исчезла. А когда я поднялась в кабинет к мужу — Рози в последнее время ночевал всегда наверху, в кабинете, напротив комнаты девочек — то обнаружила его мертвым, лежащим поперек кровати.       При этих словах Эрик шумно выдохнул. — Значит, он все же страдал... — печально пробормотал Серпентин. — Почему ты так решил? — спросила Агнесс. — Поза, в которой он умер, говорит о том, что он встретился лицом к лицу со своей смертью. Впрочем, я ничего не могу утверждать, я же не видел этого своими глазами… — Нет-нет, ты прав, и я тоже так думаю. Не из-за позы. У него была такая мука на лице... — Так что же насчет газа? — Это исключается. Ты же знаешь, как мы любим птиц. У Рози в кабинете стоит клетка с канарейками, а у девочек — большой попугай. Так вот они были в полном порядке. Словно бы загадочное оцепенение нашло только на тех, кто обладал разумом… и… — И? — И, кроме того, было еще кое-что. Я о Рози. Его словно выпили изнутри. Я сразу поняла это, как увидела тело, мы ведь можем видеть такие вещи. Он был опустошен. — Но как? Как можно опустошить такого древнего и могущественного га-бала, каким являлся первый актеон? — Я не знаю. — Так вот почему Пьер Вергиль сказал, что в этом гнусном деле можно подозревать гулей... — Он так сказал? — Да, а что? — Пьер Вергиль был у нас незадолго до смерти Натана. Приезжал просить руки нашей дочери. — Которой? — Мне тоже было интересно, однако Пьер сказал, что этот выбор он предоставляет сделать нам, и что это не по любви, а скорее для поддержания чистоты кровей. Рози, услышав это, отказал ему. — Нет, это не мог быть Пьер. Я знаю, поскольку у него был цикл лекций в университете Сорбонны в то самое время. — Однако он оказался прекрасно осведомлен в подробностях убийства моего мужа. — Высший управитель Братства Цветка Жизни должен быть осведомлен обо всем, что происходит в Братстве, ты же понимаешь, дорогая, — поспешил развеять ее опасения Серпентин.       Однако в глазах Агнесс Эрик прочел недоверие и презрение к новому Мэтру. Это было понятно. Пьер был таким же одиночкой, как Эрик, жизнь его так же начинала клониться к закату, и он, без сомнения руководствовался лучшими побуждениями, когда предлагал себя в роли мужа одной из дочек. Но все же ему стоило быть деликатнее при сватовстве, и с самого начала определиться с той, которую он собирался сделать своей Дамой.       Серпентин тоже размышлял о женитьбе. Ведь у Пьера была еще младшая сестра Сандрин. Сто седьмая артемида недавно вышла замуж за представителя рода Шабо и в настоящий момент ожидала первенца, а на нем, Эрике, древний и славный род Ван-Сиддхёттов прерывался. Допустить этого он не мог, но и не представлял рядом с собой женщину. Нет, он, конечно же, не чурался женщин, был очень хорош собой, и всегда получал достаточно женского внимания, но именно спутница жизни, Прекрасная Дама, Мать — это такой серьезный выбор, что легкомысленно к нему подходить нельзя. К тому же, не имея родового гнезда, как у Розенкранца и Сен-Клера, держа свое состояние, унаследованное и заработанное, в различных банках Старого и Нового света, Эрик находился все время в деловых разъездах. Он привык к кочевой, так скажем, жизни, и ему было сложно представить какую-нибудь нежную и болезненную аристократку, разделяющую его быт. Поэтому он оставался холостяком, не обремененным семьей и свободным в перемещениях.       Эрик вздохнул, отгоняя свои мысли, и с нежностью и грустью посмотрел на Агнесс. — Натан, без сомнения, гордился такой чудесной женой, как ты, — зачем-то сказал он и тотчас же пожалел об этом, опасаясь, что Агнесс снова может расплакаться.       Но герцогиня только благодарно улыбнулась ему и взяла его за руку. — Почему именно гули, Эрик? — она предпочла вернуть разговор в нужное русло.       Серпентин откашлялся и собрался с мыслями. — Точно, разумеется, ничего нельзя сказать, но столь изощренное чародейство с усыплением разума и опустошением сосуда жизни — их обычные козни. Также на это способны самые могущественные брахманы не-мертвых ламий. Но не-мертвый не способен войти в дом без приглашения хозяев, а я сомневаюсь, что из вашей семьи кто-то мог его позвать. Разве что… — Я понимаю, к чему ты снова клонишь, и уверяю тебя, Эрик, что моя дочь Хельга не общалась с не-мертвыми и не могла слышать зов. И потом, ты же должен понимать, как ламии боятся нас, га-балов? Это исключено. — Да, верно, — девятый актеон задумчиво провел пальцами по бородке и усам. — Я как-то об этом не подумал. — Но подумал ли ты о том, что это мог быть и самый могущественный га-бал? — Га-бал? — Га-бал завистник, древний, преисполненный силы и властолюбия, прекрасно владеющий чарами Цветка, тот, кому Рози был неудобен как Мэтр, и который сам хотел стать Мэтром? — Пьер не мог этого сделать, ведь я, кажется, говорил, что он преподавал в Сорбонне в это время. — Эрик, — герцогиня заглянула ему в глаза. — Ты можешь думать, что хочешь, но мое сердце мне подсказывает, что между смертью моего мужа и Пьером Вергилем существует связь. Я это чувствую…       Однако проникновенная речь герцогини была прервана Клаусом, который в этот момент появился на пороге гостиной и вежливо поклонившись, доложил: — Господин Ван-Сиддхётт, герцогиня. Мы перенесли убитых люпинов в конюшню. Изволите видеть? — Да! — Эрик резко подскочил на софе. — Но, впрочем, Агнесс, возможно, вам захочется подождать меня здесь? Это ненадолго, уверяю вас. — Нет, отчего же, — возразила герцогиня, также поднимаясь с места. — Мне тоже любопытно. Однако, друг мой, не желаете ли вы сначала одеться во что-то более приличное, чем шелковый халат?       Эрик осмотрел свое облачение и густо покраснел. За разговором он совсем забыл о том, как он выглядит. Однако, герцогиня была понятливой женщиной. — Клаус, попросите, пожалуйста, Одетту принести нашему гостю его старое платье, ботфорты и камзол из чулана в моей комнате. Пусть она поищет их в дальнем ряду. — Дорогая, — улыбнулся Эрик, — этим вещам полторы сотни лет. Сейчас уже такое не носят. — О, я уверена, вы потерпите старомодный фасон ради долга, — с этими словами, Агнесс, незаметно для сторожа, легонько ущипнула Серпентина за бок.       Тот еле сдержался от вскрика, чтоб ее не выдать, и смущенно улыбнулся.       Трупы оборотней находились не в самой конюшне, а в маленькой пристройке, предназначенной для хранения упряжи. Но, тем не менее, из-за стены раздавалось тревожное фырканье и топтание встревоженных лошадей, почуявших угрозу даже через каменную кладку. Когда Клаус осветил фонарем два бледных, неподвижных тела, герцогиня вскрикнула и спряталась за сторожа. Эрик Серпентин Ван-Сиддхётт, преисполненный любопытства, подошел к одному из мертвецов и с трудом перевернул его лицом вверх. Это был тот из люпинов, которому пуля вошла в бок. Огромный, с выпирающими мышцами, покрытый старыми шрамами, этот волк, кажется, был настоящим головорезом. Вошедшая серебряная пуля оставила в его боку черную дыру, от которой неровной паутиной расходились такие же почерневшие сосуды, пропитанные ядом. Острый крупный нос, массивные челюсти и побелевшие после смерти радужки зрачков выдавали в нем гренделя — это было несомненно. Второму пуля, вошедшая в затылок, выбила из орбиты глаз. У него на плече было старое чернильное клеймо — Пасть Шакала, как это у них именовалось, отличительный знак наемника. Кроме того, была еще одна примета, по которой можно всегда и безошибочно определить в люпине гренделя-наемника. Она же являлась и причиной того, что чары змей, непревзойденные в бою техники Серпентинов, не могли действовать на этих, если можно было так выразиться, собратьев. Оба были оскоплены. Эрик с отвращением поднялся с корточек и отошел. — Клаус, придумайте, где их можно закопать. Мне не кажется, что предавать эту историю огласке — хорошая идея.       Сторож молча и сдержанно кивнул. — Эрик, ты так и не рассказал, что же с тобой произошло? Как эти твари осмелились напасть на тебя? — герцогиня засыпала Серпентина вопросами, как только они немного отдалились. — Я ведь ехал к вам, — отвечал он. — Но в соседнем лесу на мою карету напали грендели. Я не помню точно, но мне показалось, что их с десяток, а может, и больше. Кучер был убит сразу же, двери прижаты, но мне чудом удалось выскочить через окно. Я практически ничего не успел понять, и только мои ноги спасли меня от смерти. Шестеро погнались за мной. Я сумел добежать до вашей ограды, где меня и спас Клаус с его чудодейственным ружьем. — Какой ужас… — подытожила Агнесс короткий рассказ Эрика. — Как же я рада, что ты остался невредим! — она легонько коснулась его руки. — Но послушай, что мы теперь будем делать? Ведь это наемники, ты же сам видел! — Видел, — согласился Серпентин. — И даже знаю кто они — Племя Шакала, за большие деньги готовы служить хоть Сатане. И, кроме того, они знали мое имя и имели наглость осмеивать мой род Ван-Сиддхётт. Видимо, кому-то была выгодна моя смерть. К сожалению, мои преследователи не смогли поведать мне, кто их заказчик, эти негодяи даже мыслят на поганом арокешском наречии. Ах, досада! — Эрик раздраженно фыркнул и топнул ногой, совсем так, как это делают олени, когда сердятся. — Выгодна твоя смерть, выгодна смерть Рози… — задумчиво промолвила герцогиня, все больше мрачнея. – Тебе не кажется, что кто-то просто пытается устранить верхушку Братства, подкосить Цветок Жизни, избавившись от самых могучих его членов, Эрик? — Да, возможно. — Эрик не хотел пугать ее, но и заверять в обманчивой безопасности тоже. — Возможно, ты права, Агнесс.       Двое га-балов встревоженно переглянулись. — Но, если так… Тебе нужно спасать себя, Эрик. Те, кто напал на тебя сегодня ночью, знают, что ты остался жив. — Да, это также верно. Но я ехал сюда с особой целью — разобраться с убийством Натана и отыскать его дочь! — Эрик. Послушай, — Агнесс посмотрела в темно-бордовые глаза Серпентина своими, почти пурпурными. — Рози мертв. Ты ему ничем не поможешь. Хельга тоже, скорее всего мертва — пустынные гули не жалеют пойманных га-балов. И тебе самому угрожает опасность. Девятый актеон преданно смотрел в глаза девятой артемиды и пытался понять, что она имеет в виду. — Уезжай отсюда, Эрик Серпентин. Уезжай, пока они не добрались и до тебя. — Что?! — с негодованием выпалил га-бал. — В каких банках размещено твое состояние, Эрик?       Она просто-таки не давала ему опомниться. — Э-э-э, в… Да какое это имеет значение? — Есть ли что-то в банках Нью-Орлеана, Нью-Йорка? Других банках Америки? — Да, разумеется, но… — Переводи все остальное туда же и уезжай в Новый Свет. — Агнесс! — Забери с собой записи о ваших с Рози практиках, чтобы они не попали в злые руки. В Америке им тебя не достать. — Агнесс, я же человек слова! А как же мой род, мое место среди европейской знати… — Именно о своем роде ты и должен сейчас подумать. Ты — последний Ван-Сиддхётт. Ты должен выжить ради Гуго. Ради его святого копья. И если для этого потребуется сменить имя, дом, материк — сделай это. Серпентины лишились Розенкранцев. Они не должны лишиться Ван-Сиддхёттов.       Эрик прислонился к раскидистому дубу в парке, такому старому, что он, очевидно, помнил еще времена норманнов, основавших Копенгаген. Ствол этого дуба был кривоват — когда-то сильный ветер погнул молодое деревце, но дуб продолжил тянуться вверх, пока не превратился в настоящего исполина. Ничто не должно мешать роду продолжаться. Это Эрик Ван-Сиддхётт усвоил с молоком матери и с наставлениями отца, павшего жертвой инквизиции. Агнесс была права. На его плечах лежала ответственность за род, и он не мог поступиться этой ответственностью даже ради своей чести. Пользуясь тем, что их никто не видит, герцогиня положила ему ладонь на щеку. — Эрик, — в ее голосе зазвучали давно забытые нотки, всколыхнувшие самые теплые воспоминания жизни Серпентина. — Я потеряла Натана. Я не хочу лишиться еще и тебя. — Дорогая моя, — отозвался, сраженный этими чувствами, га-бал.       Они некоторое время стояли в парке безмолвные, на фоне пробуждающейся рассветной природы, бледнеющего неба и голых стволов вековых деревьев, и в недолгое мгновение мир, как это бывало раньше, перестал для них существовать. Но герцогиня овладела собой. — Я хочу, в память о нашей дружбе, попросить тебя еще об одном одолжении. Последнем одолжении, — тихо сказала она. — Я слушаю. — Забери с собой Марту. — Марту? — Она, как и ты, последняя из своего рода. Из рода Розенкранц. И ей тоже грозит здесь опасность. Спаси мою единственную дочь и род Натана. — Агнесс, но как же? — Я благословляю вас. Тебе давно пора остепениться, а сознание того, что я растила ее для тебя, будет мне сладким утешением в конце жизни. — Ты хочешь, чтобы я… — Да. — Но как же девочка? Ведь она не догадывается! А если я покажусь ей противным? — Она поймет. И она очень любит дядю Эрика, который так весело качал ее на своей ноге когда-то. Я поговорю с ней утром. Мы обвенчаем вас тайно, а затем вы сядете на пароход до Нью-Орлеана.       Серпентин опустил глаза. — Вот, значит, как… — в голове его промелькнула мысль, и он поспешил ее озвучить: — Агнесс, ты поедешь с нами!       Герцогиня изобразила изумление и негромко рассмеялась. — Я? Нет, Эрик, — она почти игриво покачала головой. — Агнесс! — Нет, Эрик, — произнесла она более твердым тоном. — У нас было много счастливых моментов в жизни, но я — твое прошлое. Не смотри назад, Эрик. Поверь, со мной ничего не случится. Пьеру до меня нет дела, а родовое гнездо не должно остаться без хозяина. Кроме того, здесь могила моего Розенкранца, а Дама должна быть при своем актеоне.       Серпентин с глубоким уважением поклонился этой гордой и благородной женщине, целомудренно приложился губами к ее холодным пальцам и, подняв на нее глаза, попросил: — Агнесс, я хочу видеть могилу Натана. Я хочу попрощаться с ним. — Да, конечно, — она с охотой взяла его за руку и повела вглубь парка, в фамильный склеп Розенкранцев, куда вела каменная лестница, с пробивающимся по кладке мхом, и увитыми плющом колоннами.       Это величественное место поражало своей мрачной красотой. Осененный густыми елями и топиариями из туй, мраморный мемориал был увенчан статуей скорбящей Девы Марии. На всех могилах, с выбитыми на них древними датами, по обе стороны от крестов были выгравированы цветы и змеи. Эрик вспоминал свое фамильное кладбище в Амстердаме и могилы там были почти такими же. Серпентины…       Крайняя надпись, совсем свежая, гласила: «Натан Серпентин Розенкранц, 28.11.1584 — 08.02.1838 гг. Primus inter pares⁶».       Эрик преклонил колени перед могилой и долго стоял, положив сомкнутые ладони на холодный камень, читая все молитвы, какие знал, и разговаривая с белым мрамором, как со своим преданным другом обо всем, что тревожило его душу, и о тех радостях и невзгодах прошлого, которые они пережили вместе. Он не думал, что это снимет боль от потери Розенкранца, а тем более тяжесть создавшегося для него положения, и очень удивился, поняв, что ему стало намного лучше, сомнения ушли из сердца, и голова после бессонной ночи прояснилась. Может, это было потому, что он выговорился перед Натаном, а может, сам Натан благословлял его. Как бы там ни было, испытав это желанное облегчение, Эрик, наконец, оглянулся, и заметил, что герцогиня оставила их, двух актеонов, наедине, очевидно, вернувшись в дом. Он поспешил покинуть склеп и также направился к замку. Уже совсем рассвело, и пасмурный день сглаживал краски древнего поместья, придавая замку и широкому двору мрачноватый вид.       Герцогини не было в гостиной, и горничная Одетта сообщила Серпентину, что хозяйка поднялась к дочери. Он решил не вмешиваться в их разговор, и, растянувшись на мягкой софе, прикрыл глаза. Воспоминания растревожили его разум, и уснуть не получалось. Он лежал, погруженный в грезы, вызывая перед мысленным взором все старые дни, когда юность полыхала в нем, когда они с Розенкранцем вместе постигали тайные знания своего народа, и практиковали змеиные ритуалы, настолько смелые, что это чуть не обернулось для него, Эрика, бедой. Но они постигли истину, обрели мощь сотни сердец и стали самыми неразлучными друзьями. И когда впоследствии оба предложили себя одной Даме, Эрик уступил ее Натану, потому что любил его, и потому что у Натана был замок и положение в обществе, а у Ван-Сиддхётта — лишь свобода и то, что осталось от состояния его родителей. Со временем он, прекрасный делец, преумножил это состояние и также стал иметь вес среди знати. А Агнесс… Кого же она на самом деле любила, знала только она. В любом случае Эрик ни о чем не жалел. И вот теперь он вынужден начинать все с начала, с чистого листа, в чужой стране. Ничего нового, но... Для этого ему нужна сила и бодрость юноши. Молодая жена способна дать все это, но они должны по-настоящему полюбить друг друга. А как можно полюбить мужчину в актеоне, который знает тебя с младенчества, и которого ты не привыкла называть иначе, как «дядя Эрик»? Этого га-бал не представлял. И поэтому расслабился и отдался во власть Морфея.       ...Марта Розенкранц так хорошо спала среди кружев, что мать невольно залюбовалась ей. Темноволосая, чернобровая, с восхитительными пушистыми ресницами и аккуратными пухлыми губками — совсем еще дитя, маленький невинный ангел, на хрупкие плечи которого скоро ляжет совсем не ангельская доля. Агнесс присела на краешек кровати и попыталась осторожно вытащить из-под руки дочери большую кудрявую куклу. Но сон той был уже неглубок, и это движение пробудило ее. В первые мгновения, еще подернутые поволокой глаза девочки дрогнули и прикрылись, но тотчас же распахнулись снова и, узнав мать, она потянула к ней руки. — Доброе утро, моя девочка, — ласково поприветствовала ее мать. — Как тебе спалось? — Хорошо, мама, — тихо ответила Марта. — А Хельга уже встала?       Это повторялось каждый раз. После исчезновения сестры прошло больше двух недель, но Марта словно бы наотрез отказывалась воспринимать информацию об ее отсутствии. Смерть отца она пережила тяжело, но достойно, и приняла его гибель в свою душу. Но близняшка… После сна ей всегда казалось, что Хельга рядом, и только в следующие минуты она начинала приходить в себя и вспоминала, что сестра пропала. Когда она узнавала какую-то новость, то первым ее порывом было рассказать об этом Хельге, и осознание страшной потери терзало ее не меньше, чем ее мать. — Господи, мама, извини, — Марта горестно сжалась на кровати.       Агнесс подвинулась к ней поближе и обняла ее. — Дочка. Мы должны с тобой поговорить.       Серпентин резко проснулся от звука шагов. В гостиную, яростно сверкая прекрасными глазами, влетела изумительной красоты девушка, длинноволосая, кареглазая, настоящая Афина Паллада в пылу битвы, а за ней встревоженная Агнесс. Эрик еще ничего не успел понять, когда девушка громко и на всю гостиную выкрикнула слово: «Никогда!» взмахнула изящной рукой и снова убежала наверх. — Марта, подожди! Ты еще не все знаешь! — восклицала герцогиня, удаляясь вслед за ней.       Эрик понял все, тяжело вздохнул и снова прикрыл глаза. Он и не ждал, что беседа пройдёт гладко, но решение было принято. Он закажет билеты до Нью-Йорка, переведет свое состояние в американские банки и тайно обвенчается с Мартой Розенкранц. Если это все, что он мог сделать для Натана и Агнесс, то он это сделает, и будь что будет. А с девочкой они и раньше всегда прекрасно находили общий язык.