Пересечение

      В нынешнее неспокойное время быть информатором очень практично и крайне удобно, никто (почти) не задает тебе назойливых вопросов, всем (почти) плевать, куда и когда ты уходишь. Затхлый паб, бордель, да хоть выгребная яма – ты можешь сунуться куда угодно, и никому не будет до этого дела.       Слушающий из теней и с откосов крыш, смотрящий сквозь даже самые толстые стены, он знает если не обо всем, то о многом. Его влияния достаточно для того, чтобы едва ли не самым первым узнать, что хромоногий смотритель по вине собственной нерациональности угодил в лазарет. Это было беспокойство (которое он отрицал) и вызов - к слову, столь же нерациональный.       В чем-то они похожи.       Быть информатором очень практично и крайне удобно, никто не спросит, что же ты забыл на площади Холджера глубокой ночью, с почти физически ощутимой пристальностью наблюдая за треклятыми братьями Аббатства. Никто не рискнет вмешиваться в ход твоей ответственной (самоубийственной, по факту) миссии.       Все тут пропитано опасностью, и, даже окутанное вуалью сонливого покоя, это место вызывает внутреннюю напряженную дрожь, царапающую кости изнутри. Никогда раньше он бы не стал так рисковать. Это, стоит признать, ненормально. Но в нынешнее время ненормальность укоренилась на вершине модных тенденций. Иначе было бы скучно.       Он ступает так тихо, как никогда раньше.       Лазарет, будто назло, в самой дальней части Аббатства, и он успевает проклясть все на свете ровно семь раз, прежде чем переступить заветный порог. Сидящий на посту служитель дремлет, наблюдая посылаемые Бездной сны. Он замирает на балке прямо над ним, но, прежде чем идти дальше, лишает бремени кошелька и оружия.       Брат Закари – хромоногий Зак, как он насмешливо называет его, – безропотно дремлет на дальней койке и даже во сне хмурит брови. Все они тут спокойные и столь уверенные в собственной защищенности и неприкосновенности, что в какой-то момент хочется искренне и злорадно рассмеяться над этой ироничной наивностью.       А ведь он мог бы убить всех их.       Он бесшумно спускается вниз и замирает, вслушиваясь. Тишина шепчет звуками ночных, сонных улиц. Он подкрадывается ближе и аккуратно стягивает маску – незачем ему доводить больного до припадочной истерии. Стресса всем им хватает сполна, так что не стоит множить избыточное, во всем должна быть гармония.       ― Закари, брат Закари, проснись, ― склонившись, едва слышно шепчет он, едва ощутимо сжимая пальцами обнаженное плечо в попытке как можно мягче и деликатнее отделить чужой разум от сонных грез. Зак открывает глаза – медленно, неохотно, – и его натасканный взор первым видит не личность, но форму. Он ожидал этого, и ладонь ложится на беззвучно приоткрывшийся рот быстрее, чем из того раздается сдавленный вопль.       ― Тише, я не обижу, смотритель.       Его шепот – мягкий, – убаюкивает, и во взгляде напротив сквозь страх прорезается росток осознанности. Ему приходится перехватить руку Закари, потому что оплеухи в его планы на нынешнюю ночь не входят. Паника сменяется гневом и сталью. Он улыбается чужому возмущению.       ― Ты совсем умом тронулся, Виктор?! Какого… Что ты тут забыл? ― возмущенный шепот обычно невозмутимого служителя звучит уморительно, и улыбка оттого становится лишь шире, множа чужой гнев и в тоже время привнося смирение. ― Дверь за твоей спиной. Жди там.       Виктор кивает и отступает, вскользь, но с откровенной намеренностью напоследок скользя пальцами по чужим губам и груди.       Закари в тусклом свете свечей выглядит бледным, что призрак, и для своего положения больного с удивительной быстротой без всякого предупреждения хватает за грудки и вжимает (вбивает, скорее) в холодную стену. Виктор улыбается, по-кошачьи жмуря глаза. В отношении любого другого он счел бы это недопустимой фамильярностью, но не сейчас. Некоторым позволено куда больше, чем иным.       ― Ты напугал меня.       ― Опять.       ― Да, опять. Вопрос все еще актуален, Виктор.       ― С каких пор обычным горожанам запрещено проведывать близких их сердцу больных, брат Закари? ― Зак делает вид, что не чувствует ладоней на своей талии, и его самоконтролю стоит отдать должное.       ― Ты не обычный горожанин, Виктор, приемные часы давно закончились, а судя по твоему поведению, ты абсолютно бессердечен, ― Зак цедит слова сквозь зубы.       ― Твоя проницательность приятно точна, мой дорогой друг. Настолько точна, что отдает черной магией пандуссийских ведунов, стоит ли мне донести на тебя? ― освободив свою одежду от цепкой хватки, Виктор перекладывает руки Зака на свою шею и едва не мурлычет ему на ухо.       ― Ты безумец, Виктор, ― Зак сдается почти без боя, подсовывает ладони под макинтош и лбом прижимается к груди, расслабляясь и прикрывая глаза. Виктор никогда не скажет ему, насколько он любит его прикосновения.       ― Безумие лучше неизвестности. Я слышал про столкновение в Вирмудском переулке, это оттуда? ― Виктор касается бинтов, что стягивают грудь смотрителя и проходят над его плечом. От его кожи пахнет травами и настоями, тем самым специфическим запахом медицины, который всегда его, Виктора, раздражал. Зак кивает, не спеша рассказывать подробностей, это его право.       ― Меня беспокоит то, как легко ты сюда пробрался. Там, где смог пройти один, смогут пройти и остальные. Аббатство должно быть крепостью, а в итоге… ― Зак замолкает лишь тогда, когда ощущает ладонь на своем затылке.       ― Никто в здравом уме не рискнул бы прокрасться в вашу обитель чистоты мысли и трезвенности. А мне пробраться сюда было не так легко, как ты хочешь думать. Я мог бы принести тебе пару подходящих амулетов, ― Зак скривился, ― но да, именно поэтому не стал, и решил ограничиться тем, что лично засвидетельствую то, что ты не при смерти.       ― Ты мог бы просто сказать, что беспокоился и скучал, Виктор.       Закари мстит ему. Мстит и улыбается, поступаясь заповедями, которые должен блюсти, но о которых забывает в его присутствии.       ― Мне нужно идти, рассвет близко. Не лезь на рожон, смотритель, ты мне еще пригодишься.       ― Я тоже скучал, Виктор. Не ходи сюда больше, мы встретимся потом.       Выскальзывая за порог, Виктор улыбается, совершенно не понимая, как один человек может вызывать столь противоречивые чувства.