Пересечение

      Немного от хищной птицы, доля от одичалого кота, самую малость от лисы. Виктор был подобен легендарной химере, способной метаморфозироваться за секунды и едва ли не моментально адаптироваться к происходящему. Это было по меньшей мере удивительно, а по большей — практически невозможно.       Грубость, перекрываемая вспышками мягкости. Жестокость наравне с эмпатичностью. Рациональность с проблесками самоубийственной импульсивности. Деяния непростительно грешные, соседствующие с теми, что вызывают одобрительный трепет. Человек с сотней лиц (именно что не масок). И эта опасность, конечно же, та самая, что пахнет дубленой кожей, кровью и сталью.       Будучи представителем порядка и нравственности, странно осознавать собственное спокойствие, смотря на спящего в твоей постели убийцу. Странно понимать то, что тебе это даже импонирует. Виктор — человек теневого фронта — никогда не уснул бы там, где чувствовал хотя бы малейшую опасность.       Иронично понимать то, как хорошо ты узнал того, кого по уставу давно уже должен был убить. Иронично, что тот, кто должен опасаться его, не считает его опасностью, и еще ироничнее то, что это не вызывает ни негодования, ни обиды. Жизнь, построенная на контрастах, опасна служебному долгу, но познавательна в качестве жизненного опыта.       Закари переодевается в гражданское и поводит плечами, избавленный от тяжести камзола и тугости плечевых ремней и оружейных перевязей. Виктор ворочается в его постели, без своего синего макинтоша и уродливой маски выглядя едва ли не беззащитным. Сон смягчает углы скул и сглаживает жесткие, северные черты его лица. Еще один из всех тех удивительных контрастов, которых в последнее время стало слишком много.       За всей этой политической и повседневной сумятицей, нагромождением титулов и званий, конкретикой отведенных ролей, неудивительно забыть о том, что, на самом деле, без масок и костюмов, без оружия и убеждений все они — люди, самые разные и столь же обычные. Верховный смотритель, плакальщик, императрица, ведьма, аристократ — отслои внешнюю шелуху, отбрось слова, и увидишь, что суть у всех одна.       Это осознание — как секундная пульсация света и вошедшая в плоть стрела. Моментально приходящая и уходящая столь же быстро. Оставляющая лишь пустоту. За всеми пунктами распорядка и обязательными делами у них остается не так много времени на рассуждения и личные мысли.       Закари ложится на край кровати и подпирает голову ладонью, почти не моргая, смотря в лицо представителя тех, кто убивает быстрее тивийского яда и о ком в народе ходит столько слухов. Сейчас же он видит самого обычного человека, который тайком (и наверняка не без пособничества запретных сил) пробрался в его квартиру, оставив открытой балконную дверь, и почти нагло занял большую часть его и без того не самой большой кровати.       Он протягивает руку, пальцами едва касаясь выступа плеча и хитросплетения линий темно-синей татуировки. Он скользит по чужим ребрам и видит, как вздрагивают чужие веки, прекрасно осознавая, что вмешивается в безмятежный покой. Виктор улыбается и переворачивается на другой бок, сдвигаясь ближе к другому краю и приглашая без слов. Зак обнимает его, чувствуя, как тот спиной прижимается к его груди и губами прикасается к его пальцам.       ― Я задремал. Довольно опрометчиво.       ― Да.       ― А ты, значит, любуешься мной, как юная аристократка — портретом кисти Соколова.       ― Предположим.       ― Это довольно сентиментально, не находишь?       ― Спящим ты мне нравился больше.       Виктор смеется, хрипло и сонно, переворачивается обратно и потягивается большой кошкой, кладя руку на его талию, крепко сжимая и притягивая к себе.       ― Не воспринимай все так критично, Закари. Мне льстит твое внимание. Да и кровать у тебя удобная, лучше той, что у меня в Радшоре.       ― Это взаимно.       Виктор обнимает его самую малость крепче и пальцами водит по чужой спине. Он знает, о чем думал Зак, он знает о том, сколь странные это вызывает мысли, потому что и сам был на его месте, в роли, правда, наблюдателя куда более незримого, но об этом смотрителю знать вовсе не обязательно.