Пересечение

      ― Я же говорил тебе, что отлично знаю этот проклятый город. Вид красивее ты найдешь только на Башне Дануолла. Хотя что-то мне подсказывает, что гостеприимство далеко не конек Берроуза, так что ограничимся местами более доступными.       Это был один из закрытых на карантин кварталов Дануолла. Покинутые дома, пустые окна, густая предвечерняя темень, присыпанная каменной крошкой крыша. Отсюда открывался действительно хороший вид на переливающийся золотыми и алыми сполохами Ренхевен, находящаяся достаточно близко и в то же время достаточно далеко, чтобы источаемое ей зловоние не терзало обоняние.       Закари был приятно удивлен тем, что видел, но не спешил выказывать своего восхищения. Виктор мог быть хоть трижды знатоком живописных мест, но факт того, что в своих стремлениях он нарушал закон, был далеко не самым притягательным. Да, само собой, Закари вполне осознавал, в насколько диаметрально противоположных сферах деятельности они находятся, и все же стремление к порядку было неотъемлемой частью его существа, от которой нельзя было просто отмахнуться.       ― Что на этот раз?       Привычка Виктора передвигаться бесшумно до сих пор нервировала его, и этот раз не стал исключением: почувствовав ладони на своих плечах, он испуганно вздрогнул, дергаясь к краю крыши и чувствуя, как сжимаются чужие пальцы, удерживая. Зак обернулся, смеряя ассасина вопросительным и вместе с тем недовольным взглядом.       ― Зависит от того, что ты имеешь ввиду.       ― Ты напряжен, недоволен. Опять. Точнее сказать, «снова».       Виктор отпустил его, позволяя подойти к краю и опереться ладонями о щербатый каменный бортик. Закари устало потер пальцами переносицу, морщась. Виктор никак не мог принять того, что то, что нормально для него, для Зака зачастую недопустимо. В лучшем случае его давно уже должны были казнить, в худшем – подвергнуть пыткам, призванным очистить оскверненную плоть и вытащить из отравленного разума недопустимые знания.       ― Я благодарен, ты знаешь. Место действительно прекрасное, и река… Я никогда не видел ее с такого ракурса. Просто я не могу расслабиться, зная, что попал сюда незаконно.       ― Ну, в следующий раз можем пойти в какое-нибудь фешенебельное питейное местечко в Эстейте. Будем любоваться сюрреалистичными костюмами местных аристократов и смаковать запеченных с яблоками тивийских зайцев, ― в этом не было ни намека на серьезность. Лучше уж влезть в кабинет Берроуза, чем в рассадник аристократической тошнотворной богемы. Впрочем, от фаршированного зайца он все же не отказался бы.       ― Если тебе интересно, то даже в форме шутки это звучит ужасно.       ― О, я знаю.       Виктор обнял его со спины, губами касаясь щеки и шеи, что на краткое мгновенье вышибло из головы все до одной мысли, заставляя сконцентрироваться только на «здесь и сейчас». Закари до сих пор не уверен, что может назвать происходящее между ними громким «отношения», это была скорее близость – незамысловатая, необязательная и комфортная.       Виктор – человек клинка (во всех, ха, смыслах), и даже целуясь, словно борется, прикусывая и настойчиво перетягивая инициативу на себя. Зак не против, в отместку лишь сильнее сдавливая в кулаке его волосы и крепче впиваясь пальцами в бок. Они целуются, упиваясь друг другом, пока за их спинами над Ренхевеном умирает закатное солнце.       Виктор шумно дышит ему на ухо, кусает в шею и руками лезет под незастегнутое пальто, ладонями скользя по бокам и ребрам. Виктор настойчив, привыкши добиваться того, что хочет, но даже он беззащитен перед превратностями судьбы.       Слыша отдаленное бормотание, Зак приоткрывает глаза и настороженно обхватывает пальцами чужие запястья, останавливая. Слыша первый удар – вздрагивает и затравленно смотрит на чердачную содрогающуюся дверь, понимая, что даже оружия никакого с собой не взял, что было неосмотрительно в высшей мере.       А ведь он знал, что это было дурной затеей.       ― Нигде нам нет покоя, ― рычит Виктор, с неохотой отнимая руки от горячего тела и оборачиваясь в сторону скрипящей, сыплющей древесной щепой двери, недовольное гудение голосов за которой становится лишь громче и злее. Плакальщики тупы настолько же, насколько и настойчивы, словно чума выжгла в них все добродетели, оставив лишь дурные качества человеческой натуры. Скверно.       Зак затравленно отступает к краю крыши и бестолково озирается по сторонам, понимая, что выхода нет, а за единственным, что имеется – толпа, готовая разорвать любого без повода и следствия. Виктор, удивительно спокойный, забирается на парапет рядом и протягивает ему руку, нетерпеливо подманивая к себе, и Зак сначала в толк взять не может, что тот от него хочет, но когда понимает – отступает на шаг. Одно дело - водиться с наделенным силой, другое – переживать воздействие этой самой силы самостоятельно.       ― Нет.       ― Сдохнуть тут хочешь, смотритель? Дай руку, не упрямься.       ― Это неправильно.       ― А с кишками наружу лежать, значит, будет правильно? Руку, Закари.       ― Я не…       Зак протягивает руку неохотно и неуверенно, и чувство такое, словно он ногами топчет страницы Литании, синим пламенем сжигая все те принципы, что в нем воспитывали так долго и усердно. Сложно игнорировать сопротивление чести, но воля жизни сильнее всех иных чувств. Пальцы Виктора на его запястье теплые, и он помогает ему подняться, обнимая и плотно прижимая к себе. Дверь за их спинами трещит в последних секундах агонии.       ― Я раньше перемещался обычно разве что с трупами, но ты не бойся, смотритель, я уверен, что все получится. Будет неприятно, но ты просто верь мне.       Мотиватор из Виктора так себе, но Зак не отступается и даже не вырывается, лишь закрывает глаза и прижимается плотнее, пальцами впиваясь в складки чужой одежды. А потом его дергает и чувство такое, словно он растворяется в небытие, сливаясь с миром воедино. На секунду. Потом все вновь обретает плотность, и он чувствует, как перед глазами плывет, а в глотке встает неприятный, липкий ком тошноты.       ― Ну и развезло же тебя, смотритель. Тише, все в порядке, мы в безопасности.       ― Больше никаких, твою мать, прогулок по крышам, Виктор.       Это единственное, на что хватает спертого дыхания, и еще чуть-чуть – на то, чтобы вяло пихнуть насмешливо хмыкнувшего ассасина в плечо.