Сон в зимнюю ночь

Февральское море было неспокойным. Тальков стоял на холодном берегу и смотрел на марш кораблей, которые потерялись на тёмной линии горизонта. Прохладные потоки воздуха проникали в лёгкие и будто резали их. Можно ли любить абсолютно? Любить той любовью, которая совершенно не нуждается в какой-либо подпитке? Когда она просто есть. Есть как воздух, вода, земля и небо. Игорь никогда бы не подумал, что она действительно существует, что она всегда была в нём. Быть может, даже с самого начала. Начала начал. Что-то дивное, странное и эфемерное было в том поцелуе, который и открыл двери в это глубочайшее и великое чувство абсолютной любви. — Это и есть божественная любовь. Она никогда тебя не покидала, — прошептал Максим, касаясь пальцами ладони Талькова. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. — Теперь ты понял, зачем вернулся? — тихо спросил ангел. — Для любви, — столь же тихо отозвался Тальков, и его голос затерялся в буйстве моря. — Да. Ты можешь уйти со мной туда, где свет, счастье, радость, которые никогда не иссякнут. Ты будешь спокоен и счастлив, а можешь… вернуться назад, в тот роковой день, который стёрся из твоей памяти. — А как же ты? Если я вернусь, то мы больше никогда не увидимся? — сердце Игоря болезненно сжалось. — Я всегда был и буду рядом, — мягко ответил Максим. Тальков горько ухмыльнулся и качнул головой. Его русые волосы трепал ветер. — Решать только тебе, Игорь. — А что же я буду делать в прошлом? — пнув камень, спросил музыкант. — Разве я не изжил себя? — Ты продолжишь бороться с тьмой, злой, несправедливостью. Тогда, в «Юбилейном», ты не должен был умирать. Но ты умер. И мы встретились с тобой здесь и сейчас, чтобы ты выбрал свой дальнейший путь. На нынешнем пути ты достиг максимального духовного развития. Сглотнув и зажмурившись, Игорь тихо ответил: — Я… возвращаюсь в прошлое. Я бы хотел уйти с тобой, но если я не закончил свою миссию, то… — Конечно, — добрая улыбка Баварова словно озаряла пасмурный морской пейзаж. — Ты только подожди меня там, на небе. Хорошо? — Обязательно. Игорь... — Что? — Ты вспомнил своё убийство? Вспомнил, кто это сделал? Тальков утонул в пленяющим светлом взгляде и едва заметно кивнул, шепча: «Вспомнил». И они обнялись. Сухие губы Максима нежно накрыли его собственные — обветренные и колючие. И Игорь не возражал, прикрыв глаза и позволяя горячему языку проникнуть в свой рот. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…

***

Сначала не было ничего. Пустота. Тьма. Но потом на безжизненном чёрном полотне начали прорисовываться очертания. Всё постепенно обретало смысл, структуру, формы. Окно в толстой белой раме. Треснутое стекло. Что-то светлое там, снаружи. Ночь существовала только в двух цветах: тёмно-синий и белый. Только жёлтые влажные листья. Октябрь. Когда окно распахнулось, он невесомо выпрыгнул на улицу. Асфальт цокал под ботинками, осколки льда трескались. Впереди отчаянно мерцало нечто белёсое, бестелесное и эфемерное. Он побежал, пытаясь догнать этот одинокий свет, непонятно откуда взявшийся посреди снежной ночи. Но сколько бы он ни бежал, «светлячок» не становился ближе. А вокруг лишь тёмные силуэты деревьев, дома без единого огонька в глазницах окон. Он остановился, осматриваясь. И в этот момент всё существо сковал ужас: он ощутил холодный воздух, что резанул по лёгким; он ощутил, как дуновение целует его щёки и уши. Он почувствовал всё это. И это было попросту невозможно… …Осень девяносто первого была тревожной и мрачной, дышащей эпохой наступающих перемен. Октябрь только-только начался, а небо уже было тяжёлым и зимним. Казалось, проткни его булавкой, и на землю посыплется белоснежное снежное конфетти. Тальков с утра был взвинчен. Он чувствовал, что что-то должно произойти, и это взволнованное состояние не имело никакого логического обоснования. Его жизнь была насыщенной, популярность набирала обороты, росло количество поклонников и врагов… Нет, борьба ещё не окончена. Всё только началось. Он, конечно, всегда ждал лихую пулю, но умирать не хотел и, честно говоря, не был готов. Мужчина сидел в своей гримёрке и смотрел в зеркало, стараясь унять странную дрожь во всём теле. Нужно было переодеться в рубашку. Непременно белую. Накинуть сверху косуху или остаться только в ней? Господи, о какой же ерунде приходится думать! Скоро в гримёрку ворвётся Валера и с хитро блестящими глазками крикнет: «Наших бьют!». И Игорь понесётся в коридор, чтобы попасть в эпицентр драки. А потом случайный (?) выстрел, взгляд в зеркало, мысль: «Как больно», и долгий полёт в никуда… Но всё это ни Тальков, ни кто-либо другой пока не может знать. Дверь приоткрылась, в гримёрку вошёл красивый мужчина с добрыми светлыми глазами и лёгкой улыбкой на тонких губах. Игорь уставился на него. Первым делом ему захотелось наорать на наглеца и выгнать его к чёрту, но вдруг в памяти, словно из мутного болота, всплыло: «Максим?». В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него нáчало быть, и без Него ничто не нáчало быть, что нáчало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. — Да, это это я, — шепнул Баваров. — Я принёс тебе рубашку. Белая. Тальков медленно встал. Память стала собираться, как мозаика, кусочек за кусочком. Через несколько долгих мгновений он сделает шаг вперёд и крепко обнимет своего ангела, утонет в его тёплых объятиях, в его нежной абсолютной любви. А тот бережно поцелует волосы мужчины. — Мы помнём рубашку, Игорёша… — скажет. — Плевать! Но пока что у них есть несколько секунд. И ни Игорь, ни кто-либо другой этого не может знать. Баваров улыбнулся улыбкой, полной всемирной благодати. В его глазах было… всё. ...Или может?