Лунный бархат

В сумерках, в конце августа, Брамс открыл глаза и тут же ощутил тошноту. Он привстал на локтях, мгновенно понимая, что его руки привязаны к изголовью кровати. Медовое солнце ещё растекалось по бежевым стенам, но помещение уже наполовину было поглощено вечерним сумраком. Облизав пересохшие губы, Флеминг снова дёрнул руками, словно это помогло бы ему выбраться. «Как я здесь оказался, чёрт возьми?» — с нарастающей паникой подумал мужчина, откидываясь на подушку. Воспоминания никак не хотели складываться в единую мозаику, но позже сдались под натиском мозговой активности Брамса. Он вспомнил, как выходил из джаз-клуба «Неон» в половине десятого. Остановившись у фонарного столба, Флеминг закурил, прикрывая одной ладонью сигарету, дабы уберечь её от поднявшегося порыва ветра. Мимо проехал блестящий чёрный кабриолет. Брамс затянулся и посмотрел направо. Со стороны моря в его направлении двигался Эрих Босх. Чёрная рубашка, коричневые штаны на подтяжках, резиновые сапоги — он двигался медленно, словно в старинном кино. В правой руке он сжимал ручку железного ведра. Что было потом, Флеминг не помнил. Дверь приоткрылась, и в комнату медленно вошёл статный мужчина с широкими плечами и узкими бёдрами. Пропорции его силуэта на фоне прямоугольника света, льющегося из дверного проёма, казались идеальными. Сперва Брамс не видел лица вошедшего, но вот тот наклонился, с интересом рассматривая его лицо, и у Флеминга внутри всё оборвалось. Чёртов Босх! — Ч-что ты хочешь? — с трудом вымолвил Брамс, ощущая, как на лбу проступают капли пота. — А ты как думаешь? — у Эриха был спокойный голос, внушающий доверие, что в создавшейся ситуации показалось Флемингу особенно ужасным. — П-понятия не имею. Деньги? — неотрывно глядя в светло-зелёные глаза Эриха, отозвался Брамс. — Не всё в этом мире измеряется деньгами, дорогой мой, — снисходительно ответил мужчина и выпрямился. Подойдя к стулу, стоящему наготове посреди комнаты, он медленно опустился на него: — Мне нужен ты. — Что?.. — Что тебя так удивляет? — В каком смысле нужен? — Во всех смыслах, — тонкие губы изогнулись в подобии улыбки. — Да ты чёртов псих… — опешил Флеминг, ощущая, как по спине ползёт противный холодок. — Возможно. Но кто из нас совершенно нормален? Да и что есть «нормальность», м? — потерев гладковыбритый подбородок, задумчиво сказал Эрих. — Отпусти меня, блять! — взревел Брамс, дёргая руками. — Морские узлы. Не старайся, — просто ответил Босх. — Я давно наблюдал за тобой. Очень. Ты вёл отвратительную жизнь, мне было даже жаль тебя. — Что ты несёшь? — Ну как же… Гулянки, короткие интрижки, полная легкомысленность и беспечность. Мне хотелось сжать твоё горло и наблюдать, как ты задыхаешься, шепча при этом, что ты сбился с пути, что ты должен найти свет, и двигаться в его направлении… — Ты просто сумасшедший, — прошептал Флеминг. — Так или иначе, ты мой. Теперь мой. Навсегда. Уж я-то позабочусь о тебе и твоей судьбе. — Псих… — Брамс не знал, чего в его душе больше: злости или страха. Он видел спокойное и по-арийски красивое лицо Босха словно через лёгкую пелену тумана. Голова нещадно ныла, видимо, этот душевнобольной огрел его чем-то прежде, чем притащить сюда. — Ты мой, а я твой. Что может быть лучше, скажи? — оттянув большими пальцами подтяжки, Эрих отпустил их, и раздались синхронные шлепки. — Босх, ты долбанный идиот! Немедленно отпусти меня! — заорал Флеминг, ощущая, что злость становится сильнее страха. — Тебя найдут и посадят, ты хоть понимаешь это? — Твоя строптивость — это лишь следствие твоего непонимания… Ты не понимаешь своё предназначение, но это поправимо. Ради этого мы и здесь, собственно, — на последних словах Эрих как-то нехорошо улыбнулся. — Что ты намерен делать? — поджав губы, срывающимся голосом спросил пленник. — Как что? Зарождать в тебе любовь ко мне… Ведь ты пока что её не понимаешь, увы… Я пошёл, а ты пока подумай над вопросом «Что такое жизнь?». Я вернусь, и обязательно потребую ответа. Поднявшись, Босх медленно вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Застонав, Брамс хотел было снова дёрнуть руками, но грубые верёвки уже достаточно натёрли его запястья. Он обречённо посмотрел на свою левую безвольно свисающую кисть, затем на правую, и прикрыл утомлённые глаза. Вся его жизнь была выстроена по правильному сценарию. Он никогда не попадал в ситуации, из которых не мог найти выход, никогда не впадал в отчаяние. Идя по жизни с праздным интересом, Брамс Флеминг никогда не познавал всю суть явлений до самого конца. Он был поверхностным и легкомысленным, не знающим, что такое нищета, голод и вшивые одеяла на холодном бетонном полу. Эта поверхностность не была признаком ограниченности, скорее, Брамсу просто не нравилось погружаться во что-либо целиком, отдавать себя без остатка. Он совершенно не контролировал этот момент, но на подсознании всегда болталась мысль, что отдать себя чему-то без остатка — это потерять самоконтроль. Флеминг никогда не позволял себе мысли, которые могли бы очернить его ясный ум и праздное существование. Ему не хотелось думать о боли, которая есть в мире, не хотелось вступать в борьбу с кем-либо, даже с самим собой. Он выбрал самый верный для себя способ существования — не пускать в свою жизнь что-то «из ряда вон». Пусть всё будет правильно, как положено добропорядочному человеку. Безумные тридцатые, принесшие миру джаз, моду на щегольские костюмы и розы в петлицах, казались Флемингу олицетворением его самого. Он прекрасно вписался в современный мир, зарабатывая игрой на саксофоне в канадских джаз-клубах. Получив неплохое наследство от отца, он мог работать вполсилы, но джаз был тем, чему Брамс, вопреки жизненным устоям, мог отдаваться целиком. Пожалуй, страстью в его жизни была именно музыка. Флеминг приоткрыл глаза и увидел, что за окном уже непроглядная тьма. Самым отвратительным было то, что ему ужасно хотелось отлить, но делать это в штаны было настолько унизительно, что даже не хотелось об этом думать. — Босх! Босх, иди сюда! — громко позвал он. Прошло несколько долгих минут, прежде чем в комнату лениво вошёл Эрих. — Ты уже придумал ответ? — Мне надо в туалет, — рявкнул Брамс, сжимая руки в кулаки. — А… Естественная нужда и всё такое, — кивнув, Босх выдвинул ящик комода и достал оттуда цепь. Флеминг сглотнул, в ужасе наблюдая за тем, как мужчина подходит к нему и начинает возиться с оковами. Вскоре его правая нога в районе щиколотки была обхвачена широким кожаным ремнём, от которого к нижнему изголовью кровати ползла цепь. Мерзавец приковал его! — Длины хватит, чтобы ходить в туалет, — пояснил Босх, освобождая руки Брамса. — Хочешь сказать, что я не первый твой пленник? — тихо спросил мужчина, готовясь напасть. — Почему это? Первый. Флеминг вскочил на ноги и занёс над головой кулак, намереваясь ударить Эриха, но тот быстро скрутил его руку и заставил согнуться пополам, морщась от боли: — Не будь идиотом, я прошёл всю войну! Не хочешь остаться калекой — веди себя, как положено в нормальном обществе. Ты ведь к нему себя причисляешь, верно? — Отцепись! — выплюнул Брамс, и капли слюны полетели на старый коричневый ковёр. — Мы поняли друг друга. Потирая алые полосы на запястьях, Флеминг, звеня цепью, прошёл в уборную. Там находился не только унитаз, но и — о, чудо! — душевая. Отлив, Брамс включил воду и помыл руки. Мозг панически работал, пытаясь придумать, как ему убраться из этого чёртового дома. Кем был Босх, Флеминг знал очень размыто. Этот тип казался суровым и странным, он всегда держался особняком, много работая руками. Кажется, Брамс замечал его обслуживающим баржи. Странно, ты видишь человека почти каждый день, но никогда не задумываешься о нём и его жизни, а однажды судьба сводит вас в просто безумных условиях. Это ли не ирония? Флеминг посмотрел на своё потрёпанное отражение и невесело улыбнулся. Из зеркальной глади на него смотрел стройный мужчина с яркими серыми глазами, удлинёнными русыми волосами, короткой бородой, правильными, чуть хмурыми чертами лица. Такие люди не должны оказываться чьими-то пленниками, это просто против всех законов жанра. По крайней мере, именно так думал в те мгновения Брамс, и это приносило ему облегчение. Сделав несколько жадных глотков воды, Флеминг закрутил кран и вернулся в комнату. Босх, напоминая ночного призрака, стоял у окна, скрестив руки на груди. Услышав шаги, он неспешно повернул голову: — Я жду ответ. Что такое жизнь? — Отвали. — Что такое жизнь? — Отстань от меня, — рыкнул Брамс, с ненавистью глядя на кровать. — Это неправильный ответ. Попробуешь ещё раз? Флеминг ничего не ответил. — Ей-богу, мне не хочется портить твою внешность, мне ведь ещё любоваться на тебя, — совершенно спокойно произнёс Босх, подходя к Брамсу и демонстрируя острый скальпель. — Но я могу сделать это в таком месте, где никто не увидит. Почему нет? — Ты болен, ты сумасшедший… — На кровать, — приказал Эрих, не сводя со своего пленника волчьего взгляда. Бороться с вооружённым было бессмысленно, и Флеминг подчинился. Его многострадальные запястья снова сковали грубые верёвки. Не удержавшись, он застонал от боли и зажмурился. — Что такое жизнь, Брамс Флеминг? — покручивая в пальцах скальпель, Босх присел на край кровати и приложил его к груди мужчины, словно намереваясь прорезать в этом месте пиджак и добраться до кожи. — Это… одинокий путь от рождения до смерти, — подрагивая, пробормотал Брамс. — Интересная мысль. Надо будет подумать об этом, — помолчав, негромко ответил Босх. — Мне нравится, что ты начал раскрывать мне свои мысли. Столкнись мы в булочной, ты бы разве стал говорить со мной о жизни? А то, что мы здесь вдвоём, совсем одни, располагает к раскрепощению. Правда? Флеминг ничего не ответил, мечтая лишь о том, чтобы Босх не засадил ему скальпель прямо в сердце. Но тот, словно подобное и не входило в его планы, наклонился и накрыл губы Брамса своими. Поцелуй вышел влажным, со вкусом сигарет и мятного чая, который, видимо, недавно пил Эрих. Флеминг просто приоткрыл губы, находясь в шоке от происходящего, а Босх целовал его так, словно боялся напугать или причинить вред. Выпрямив спину, Эрих блеснул своими бездонными светло-зелёными глазами и, убрав руку со скальпелем с груди своего пленника, встал с кровати и молча вышел за дверь.