Опоздавшие к лету

Земля сотрясалась от гулких раскатов грома, над морем бесились вспыхивающие электричеством провода молний. Утро ворвалось в номер распахнутой настежь балконной дверью. И Алексей повёз Андрея на улицу. Они стояли на берегу и смотрели на то, как волны пенятся и схлёстываются друг с другом, сходя с ума от нежности и лета. Жара отступила, и ласковая свежесть заполняла лёгкие, касалась разгорячённой кожи лица. И отчего-то такое неистовство природы располагало к откровениям. — Знаешь, я хотел покончить с собой. Утопиться, — зачарованно глядя на вспышки молний над штормящем морем, сказал Кирсанов. — Когда? — спросил Алексей после небольшой паузы. — В тот вечер, когда ты меня потерял. Я был здесь и… да, я бы сделал это, если бы не тот человек… — Какой человек? — Хозяин Сёмы. Он сказал что-то такое, что изменило моё решение. Я до сих пор не понимаю, что именно. А утром его нашли мёртвым. Одинцов сел на корточки перед Кирсановым и положил ладонь на его руку. — Я рад, что ты этого не сделал. Андрей вздрогнул и перевёл на Алексея взгляд, полный острых, как первые майские звёзды, эмоций. Он искал в светлом взоре своего сиделки лукавство, тайный смысл, но не находил. Казалось, что Одинцов действительно был рад… — Ты печёшься обо всех своих… пациентах. Это твоя работа, — произнёс Кирсанов как можно суше. — Да, обо всех, но с тобой всё по-другому, — негромко ответил Алексей. — Почему? — Андрей был очень напряжён. Тёмные волосы лезли в глаза. — Ты ведь не можешь сказать точно, что в словах того человека заставило тебя передумать кончать с собой. Вот и я не знаю, почему ты — это что-то особенное для меня. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а потом Одинцов выпрямился и повёз Кирсанова обратно в гостиницу. Счастливый Сёма бежал за ними следом, виляя хвостом. Дождь застал их врасплох, почти у самой гостиницы. Мужчины мгновенно промокли до нитки, словно окунулись в море. Андрей поднял руку в знак того, что Алексею следует остановиться. И тот остановился. Кирсанов поднял лицо к небу и зажмурился. Вода охлаждала его кожу, зацеловывая её со всей нежностью, на которую была способна. А Одинцов просто смотрел на брюнета. Смотрел и не мог отвести взгляд… …Мокрый пёс пронёсся первым, скрываясь в смежной комнате. А Алексей, закрыв дверь, завёз Кирсанова вглубь номера. Они оба были насквозь мокрыми и теплота помещения будто бы обмазывала кожу чем-то топлёным. Одинцов ощутил, что ему даже стало тяжеловато дышать, будто лёгкие заполнил речной туман. Опустившись на корточки, он начал снимать кеды с Андрея, а затем принялся за его джинсы. Алексей сам не понял, в какой момент Кирсанов протянул руку и коснулся влажными пальцами его щеки. По телу прошла дрожь, наполняя его вспышкой электричества. Одинцов замер и перевёл взгляд на лицо Андрея. Перевёл, чтобы через секунду задохнуться от тех эмоций, которые он прочёл в тёмных глазах. Те блестели, зазывали, так и шептали: «Да, сделай это. Сделай же». И руки Одинцова пришли в движение, продолжая расстёгивать джинсы мужчины, а потом стягивать их вместе с бельём. В эти секунды не было никакой неловкости, Алексей просто чувствовал, что поступает правильно. Он полностью раздел Кирсанова, который уже тяжело дышал от возбуждения и жадно рассматривал открывающееся тело обнажающегося Одинцова. Краем сознания Алексей понимал, что нужно подготовить себя к соитию, но по венам текла не кровь, а страсть, и мужчина был попросту не в состоянии тратить на это время. Он опустил подлокотники кресла и медленно сел на колени брюнета, оказываясь лицом к нему. Обняв Кирсанова за плечи, Алексей поглядел в ярко-кофейные глаза и, увидев в них страсть, решимость и дозволение, прижался губами к влажным губам. Андрей медленно обнял сиделку, прикрывая глаза и отвечая на поцелуй. Его чёрные слипшиеся ресницы подрагивали, а горячий язык толкался в сладкий влажный рот. Поцелуй получился со вкусом южного дождя: тягучий и сладкий, волнующий, пропитанный солнцем и грозами. Жизнью. Одной ладонью поглаживая влажную, покрытую мурашками, спину Одинцова, Кирсанов второй рукой взял свой член и принялся тереть текущей головкой крепко сжатый анус мужчины. У него так давно не было близости, что ему казалось, что ещё немного, и он просто кончит, так и на оказавшись внутри. Словно предчувствуя и понимая это, Одинцов, не открывая глаз и продолжая ласкать язык Андрея своим, завёл руки назад и, слегка разведя ягодицы в стороны, начал осторожно насаживаться на член. Было больно, и в поцелуй вылился и тут же утонул в нём, тягучий стон. Кирсанов судорожно выдохнул и, мелко дрожа, стал поглаживать зад Одинцова, каждой клеточкой тела ощущая неповторимое наслаждение от медленного проникновения. Он входил в Алексея сантиметр за сантиметром. Смазки было много и это слегка упрощало процесс. Одинцову казалось, что его буквально распирает изнутри. Не выдержав, он разорвал поцелуй и откинул голову назад, тихо постанывая. Член вошёл во всю длину. Задыхающийся от страсти Кирсанов начал покрывать хаотичными поцелуями грудь Алёши, цеплять языком его соски, дурея от происходящего. Тихо постанывающий Одинцов крепко обнял Андрея и, опираясь на носки, начал двигаться на члене, ритмично приподнимаясь и опускаясь. Сношаться в инвалидном кресле было так дико и прекрасно, что Алексей чувствовал, что долго не протянет. Он «прыгал» на органе всё быстрее, прогибаясь в спине, чтобы Кирсанов вдоволь насладился его грудью, к которой тот буквально прилип. Оргазм застал их врасплох. Обоих. В унисон. Громкие стоны слились в одно целое, как и их тела. Поток спермы хлынул внутрь Одинцова, а его собственное семя выплеснулось на живот. Влажные от дождя и пота, подрагивающие от оргазма и ярких эмоций, они прижимались друг к другу, а Алексей бездумно и нежно гладил тёмные волосы своего подопечного, что-то исступлённо шепча. Или то шептал непрекращающийся дождь?

***

В первый день после возвращения мужчин с юга к ним пришла яркая женщина. Как оказалось, её звали Галиной и она была матерью Андрея. Кирсанов, который выехал из гостиной, услышав голоса, на миг замер. — Сыночек, поговори со мной, — жалобно произнесла она. Андрей молча развернулся и уехал обратно, не меняясь в лице. — Он никогда меня не простит? — то ли спросила, то с горечью утвердила Галина, нерешительно глядя на Одинцова. — Вы ведь уже сделали свой выбор, — помолчав, глухо ответил Алексей. — Выбор? О, милый мальчик, как мало ты знаешь о жизни, — грустно ухмыльнулась женщина, покачивая головой. — Это только в книгах и фильмах все матери — героини, которые готовы жизнь отдать ради ребёнка. В жизни всё иначе. Я просто испугалась. Я не знала, как буду жить с инвалидом на руках. Это очень тяжело. Какое-то время Одинцов молчал, а потом задумчиво сказал: — Может, я и впрямь мало знаю о жизни, но я знаю людей с ограниченными возможностями. Их просто нужно любить. Если в сердце есть любовь, то оно выдержит абсолютно всё. Была ли у вас к нему любовь, если вы нашли в себе силы избавиться от самого близкого на свете человека? Галина изменилась в лице. — Не мне вас судить. Всего доброго, — всё в той же простой и мягкой манере добавил Одинцов. Женщина пулей вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Алексей прошёл в комнату и увидел Кирсанова, сидящего в инвалидном кресле с закрытыми глазами. Он казался полностью расслабленным. — Ты в порядке? — спросил Одинцов. — Да. Но видеть её мне бы больше не хотелось, — ответил Андрей, не открывая глаз. — Думаю, она больше не придёт. — Ты умеешь пугать людей, оказывается, — ухмыльнулся брюнет. — Бывает, — улыбнувшись, Одинцов приблизился к Кирсанову и коснулся кончиками пальцев его щеки. Тот открыл глаза и посмотрел на Алексея. — Я не хочу, чтобы ты жалел меня, Алёша. Никогда. — Глупо жалеть человека, у которого такой скотский характер, — тихо произнёс Одинцов и снова улыбнулся. Кирсанов рассмеялся, кладя ладонь на бедро Алексея и отвечая на поцелуй, когда тот наклонился, чтобы оставить его на любимых губах. — Я ведь знаю, что если бы ты не был прикован к инвалидному креслу, мы бы никогда не были вместе, — прошептал Одинцов, когда поцелуй оборвался. Серо-голубые глаза смотрели с теплотой и пониманием. — Не говори так. — Но это правда. Ты был крут, успешен и популярен. Если бы не кресло, ты бы никогда не взглянул на такого, как я, — Алексей провёл ладонью по тёмным волосам. — Мы из разных миров, Андрей. И в глубине души ты это тоже знаешь. Андрей. Я уже забыл, каково это — быть нормальным. Не отбросом, которого бросили гнить в интернате, а тем, кто живёт с близким человеком, которому не плевать на то, что я чувствую, думаю, чего хочу. Алексей окружил меня заботой, но его не бывает много. Он совершенно ненавязчив. И мне кажется, он становится мне всё необходимее с каждой секундой. Сегодня утром я проснулся, и мне впервые за всю жизнь, не считая раннего детства, захотелось разрыдаться. От счастья. От радости, что вот он, лежит рядом, спит, тёплый и уже родной. Мой. Но я так и не заплакал — всё же, я не сентиментален и не раним. Мне трудно пускать слезу, да и ни к чему это. Вчера приходил дядя. Он сообщил, что нашёл чудо-доктора, который, изучив мою историю болезни, сказал, что меня можно поставить на ноги. Он ничего не гарантирует, но предлагает операцию. Мы с Алексеем начали готовиться к отлёту в Америку, где будет проходить операция. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что перспектива встать с кресла меня не особенно радует. Может быть, дело в том, что я просто не верю в благополучный исход, а, может быть, моё подсознание боится, что стоит мне стать полноценным человеком, как Одинцов охладеет. Или всё дело в его словах о том, что если бы не инвалидное кресло, мы бы никогда не были вместе? Я не знаю В любом случае, попытаться стоит. Присутствие Алёши учит меня по-новому смотреть на жизнь. Увы, мы не ценим то, что имеем и принимаем всё, как должное. Молодость… неповторимая и светлая. На что мы её тратим? И почему, становясь зрелыми, страдаем об упущенных в двадцать лет возможностях? Мы не любим своё тело. Мы уверены, что наши ноги и руки будут с нами всегда, что мы не ослепнем и не оглохнем. И только теряя что-то из этого, осознаём, как же прекрасно было ходить, рисовать, писать, бегать, читать книги, смотреть на небо или слушать музыку. Но самое главное… Я научился ценить то, что имею, не из-за аварии. А благодаря Алексею. Лишившись возможности ходить, я просто ещё сильнее возненавидел этот мир. А он… он каким-то чудесным образом каждый божий день учит меня любви. Я всё чаще ловлю себя на том, что мне просто нравится наблюдать за прохожими, за тем, как плывут по небу облака, как стучит по карнизу дождь. Мне стали нравиться те простые вещи, на которые я раньше никогда не обращал внимания. Нам всегда кажется, что жизнь вечна. Что умирают другие, кто-то там, где-то там. Но нет. Жизнь хрупка, и всё может решить случай. Вчера человек был, строил планы, задыхался от своей успешности, а завтра его нет. Сперва о его смерти будут говорить, ахать и охать, может, некролог напишут, но со временем всё забудется. Один человек ушёл, второй появился. Это как смена времён года. Сколько часов, месяцев, лет мы проводим с «закрытыми глазами», не понимая, не видя всего многообразия мира, который вокруг. И я был таким же слепым. Да и сейчас полуслеп. Я лишь учусь не смотреть, а видеть, замечать… С Алёшей сложно. Он слишком хороший, добрый и понимающий. Он тёплый. Я часто обижаю его, а потом испытываю муки совести. Я говорю ему гадости, а он всё понимает, прощает, вообще не обращает внимания на ту грязь, что слетает с моих губ. Он невозможный. Иногда мне кажется, что я просто выдумал его, что я всё ещё нахожусь в интернате, а всё то, что случилось после моей якобы выписки — бред шизофреника. Рядом с Алёшей мне трудно быть калекой. Мне трудно быть слабым. Как часто я злюсь… И не понимаю, зачем я ему? Что я могу ему дать, кроме вечного дурного настроения и мерзкого характера? Но нет, он рядом. Смотрит так тепло, по-летнему знойно, с чувством. С любовью. Он святой. Да, это действительно так. Вчера мы обсуждали, что будет, если операция пройдёт успешно. Я сказал, что если снова смогу ходить, то сяду на велосипед и погоню, куда глаза глядят, пока не выдохнусь из сил и не упаду прямо на асфальт. А он сказал, что займётся каким-нибудь благотворительным фондом. Будет кормить бездомных, ставить им прививки, курировать лечение смертельно больных людей. Я не понимаю, как можно отдавать свою жизнь всему этому. Люди твари. В большинстве своём это так. Почему Алексей не ненавидит их? Почему помогает? Я не понимаю. И никогда не пойму. С Алёшей сложно, но хорошо. Мне горько и сладко от понимания, как мы близки. И как далеки. Сейчас он стоит на балконе, улыбается своим мыслям, солнце просачивается в его волосы, лёгкий ветерок играет с чёлкой. С ним сложно, но когда он рядом, я начинаю верить в человечество.