Опоздавшие к лету

Звёздная ночь выдалась бессонной. Темный и нежный батист неба был усыпан яркими острыми стекляшками. Красивыми и такими далёкими. Сёма спал в кресле, Кирсанов и Одинцов сидели на балконе и любовались ночным морем, на котором светилась лунная полоска, словно кто-то разлил жидкое серебро. — Ты бы хотел иметь детей? — вдруг спросил Андрей, делая глоток коньяка из своего стакана. — Детей? Не знаю. Почему ты спросил? — Алексей перевёл вопросительный взгляд на Кирсанова. — Я просто думал о том, что останется после меня. У художников — картины, у актёров — фильмы, у музыкантов — музыка, у писателей — книги. А у меня… Даже ребёнка не заделал. Хотя, честно говоря, не особо люблю детей. Одинцов чуть улыбнулся и посмотрел на небо. Одна из звёзд подмигнула ему. — Расскажи что-нибудь из своей практики, — Андрей снова сделал глоток коньяка. — Что, например? — Что-то, что не позволит мне ещё больше ненавидеть человечество, — ядовито отозвался брюнет и ухмыльнулся. Однажды Одинцова приставили воспитателем к совершенно слепому мальчику, от которого отказались родители, ввиду чего он был передан в интернат для детей-инвалидов. Маленький, тщедушный и почти постоянно молчащий, он разительно отличался от других детей. — Я не знал, как мне расположить его к себе, — сказал Алексей, всматриваясь в звёзды, словно читая с них текст. — Он был незряч от рождения. И я решил рассказывать ему о том, как выглядит небо. Да, я начал с неба. Был нежный сиреневый закат, смотреть на него было одно удовольствие. Так и началась наша дружба. Кирсанов потрясённо молчал, неотрывно глядя на Алексея. Он сам не знал, что именно потрясло его и заставило буквально замереть. — Почему ты так смотришь? — спросил Одинцов, с улыбкой глянув на брюнета. — Да так… и что же? Ты описал ему весь мир? — Можно и так сказать. Однажды мальчик сказал: «Теперь я вижу мир твоими глазами». Он был очень сильно привязан к Алексею, везде следовал за ним тенью. — Мы с ним стали лучшими друзьями. Вернее, я стал его глазами, проводником между миров. Он больше не жил в том тёмном и одиноком мире, где не было никого, кроме него. Мне было важно показать ему свет в той кромешной тьме, в которой он родился. — И что было потом? Ты нашёл другую работу? — Меня уволили. Пришлось уйти. — Тебя-то и уволили? Почему? — Потому что из-за моего «воспитания» он полностью отказался от общения со сверстниками. Ему хотелось общаться только со мной. — Наверное, он очень страдал, когда вас разлучили? — Кирсанов допил коньяк и поставил стакан на плетёный столик. — Наверное. Мне было запрещено говорить ему об этом и прощаться с ним. Я должен был просто исчезнуть. Директор считал, что так для мальчика будет лучше. Было странно сидеть с ним рядом, рассказывать про пухлые владикавказские персики, прогретые солнцем, и знать, что это наш с ним последний разговор. А потом он уснул, сжимая мою руку в своей. Я думаю, ему снились красочные сны. Андрей молча смотрел на Алексея и думал. Он видел, что глаза того отразили хрустальную грусть, и пытался понять, почему так волнуется сердце в груди. Почему эти рассказы Одинцова трогают что-то внутри? Или даже не рассказы — сам Алёша. — Мне сейчас кажется, что ты не реальный человек, а какой-то… мифический пришелец, — вдруг сказал он. — Почему? — Не знаю. Никогда не встречал таких, как ты. Они долго смотрели друг на друга, и этот взгляд был красноречивее всех слов.

***

Мокрый Алексей вышел из моря и, продефилировав к топчану, лёг на него, оставив одну ногу на песке. Жмурящийся от солнца Кирсанов смотрел на него во все глаза, подмечая удивительно ладную фигуру, а эти блестящие капельки воды, скользящие по коже — вообще какое-то чудо… Захотелось дотронуться. Осознав это желание, Андрей разозлился на себя самого. — Завтра купи билеты. Хочу домой, — сказал он резко, косясь на лежащего рядом сиделку. — Как скажешь. — Какой, блять, послушный, — пробормотал Кирсанов. Одинцов прыснул и рассмеялся совершенно мягким и добрым смехом, что ещё больше рассердило брюнета. — Ты просто чокнутый, Алёша, — сказал он ядовито. — Если тебя смешат мои слова, то ты чокнутый, да. — Иногда ты просто невыносим, — добродушно сказал Алексей. Андрей сглотнул и уставился на Одинцова. Он вдруг представил, как сдирает с него эти чёртовы плавки, и… — Я думаю, что после возвращения мы закончим сотрудничество. Ты отлично поработал, но дальше я как-нибудь сам, — холодно сказал мужчина, мысленно давая себе пощёчины за подобные фантазии. — Не думаю… — Что? — опешил Кирсанов. — Не думаю, что закончим. Я ведь тебе нужен. — Ты слишком высокого о себе мнения, — Андрей старался не жмуриться. Его тёмные глаза опасно блестели. — Просто я профессионал своего дела, — улыбнулся Одинцов. — Да пошёл ты. Профессионал херов. Без тебя справлюсь. А если не прекратишь долбить мне мозг, скажу дяде, что ты украл у меня золотые часы. Мужчина выплюнул эти слова с такой яростью, что улыбка Алексея померкла. Он молча отвернулся и уставился на море. Андрей сам удивился своему пылу и своей лютой ядовитости. …Они молчали весь день. Одинцов молча выполнял свои обязанности, явно не собираясь нарушать гнетущую тишину, он казался таким спокойным, что злость Кирсанова становилась только сильнее. Он бесился на то, что начал засматриваться на Алексея и на то, что наговорил ему гадостей. Чтобы всё это прекратилось, нужно было закончить сотрудничество, но за ужином, невольно глядя на сидящего напротив Алёшу, он вдруг понял, что не сможет отказаться от него. И это уже весьма серьёзно. Стоило брюнету представить, как этот странный тип ухаживает за кем-то другим, как в душе начинала бурлить яркая… ревность? — Я погорячился, — сдержанно сказал Кирсанов, с силой сжимая в руке вилку. Подобные слова всегда давались ему с трудом. — Я знаю. — И ты… не злишься? — Нет. Андрей взял нож и начал отрезать ломтик от куска говядины, исподлобья поглядывая на совершенно спокойного Алексея. — Ты и впрямь хорошо справляешься со своими обязанностями, искать кого-то — тратить время. Так что оставайся, — Кирсанов старался говорить как можно равнодушнее. — Хорошо. — Тебе абсолютно всё равно на такое обращение, да? Тебя пошлют, ты просто проглотишь? — не удержавшись, спросил Андрей. — Да нет, просто… Одинцов хотел было сказать, что больные люди и инвалиды зачастую срывают злость на окружающем мире, особенно на близких — это норма жизни. Но не стал. Ему не хотелось лишний раз напоминать этому мужчине об его положении. — Ну? — эффектно изогнул чёрную бровь Кирсанов. — Просто я понимаю причины подобной злости. «Ха! Если бы. Знал бы ты, что я тебя, кажется, хочу, ты бы по-другому запел», — взвинчено подумал мужчина, но ничего не сказал и продолжил есть мясо. — Схожу за водой. Тебе что-нибудь принести? — глянув на бар с безалкогольными напитками, спросил Одинцов и промокнул губы салфеткой. — Ничего не надо, — мрачно ответил тот. И только когда Алексей встал из-за стола и направился в сторону бара, Андрей поймал себя на том, что внаглую пялится на его зад. Крепкие ягодицы облепляла ткань летних бежевых брюк. Эти округлости так и манили. Внизу живота мужчины стало туго. Он уткнулся в тарелку, продолжая злиться. Он съел мясо, рис и даже несколько кусков сыра, а Одинцов всё не возвращался. Брюнет в нетерпении посмотрел в сторону бара и тут же ощутил, будто его сердце кольнули иголкой: Алексей стоял рядом с какой-то женщиной и, сжимая в руке бутылку с минералкой, премило болтал. Незнакомка неприкрыто кокетничала, что вызвало в душе Кирсанова настоящую бурю эмоций, среди которых было истинное возмущение. «Остановись, это бред!» — попытался угомонить самого себя Андрей, но тщетно. Поджав губы, он поспешно отъехал от стола и, быстро крутя колёса, покинул зал. Только оказавшись в номере, Кирсанов дал волю своим чувствам и, зажмурившись, приник виском к прохладной стене. Он остановился при въезде в комнату, захлёбываясь от скорости и безумных эмоций, которые вызвал в нём Одинцов, мило беседующий с какой-то женщиной. Ему совершенно не нравилось то, что он чувствовал. Более того, ему совершенно не нравилось что-либо чувствовать к этому мужчине, в принципе. Это всё не вписывалось в его картину жизни, было ненужным и лишним. И Кирсанов понятия не имел, как ему со всем этим справиться. Отказаться от услуг Одинцова он не мог, перестать злиться — тоже. Сказать ему о своих внезапных чувствах? Бред. Лучше уж пулю в висок. Дверь отворилась, в номер вошёл Алексей. Кирсанов вспыхнул, когда тот повёз его в комнату. — Тебе кто разрешал? — процедил он сквозь зубы. — Ты почему уехал? — мягко спросил Одинцов и, обойдя кресло, сел на кровать так, чтобы оказаться напротив брюнета. — Поел и уехал. Всё логично. — Выскочил так, будто привидение увидел, — добавил Алексей. — Ну, если та, с которой ты флиртовал — это привидение, то… — ехидно сказал Кирсанов и тут же прикусил язык. Одинцов явно удивился, а улыбка его стала ещё теплее. — Пойдём на пляж или хочешь в душ? — На пляже жара, — буркнул брюнет и мрачно посмотрел на открытую балконную дверь, в которую щедро лился зной. Сёма, лежащий на раскалённом балконе, вытянул во сне передние лапы. Хоть кому-то было хорошо в такой жарище. — В душ, — добавил Кирсанов спустя пару минут и молча поехал в сторону ванной. Он всегда мылся сам. Чтобы быть самостоятельным, ему пришлось учиться приподниматься на руках, чтобы при необходимости пересаживать себя. Но в этот раз что-то пошло не так. Ему не хватило сил, чтобы переместиться в ванну. Когда он взялся за гладкий бортик, ладони соскользнули, и мужчина рухнул в неё, утягивая за собой занавеску. Он яростно матерился, когда в ванную стремительно вошёл Одинцов. — Да пошёл ты! Отпусти меня, мать твою! — злобно рычал брюнет, когда Алексей поднимал его и усаживал на борт ванны. — Мне не нужна помощь сраного неудачника! Пошёл вон! Нахер иди, придурок чёртов! Одинцов, никак не реагируя на брань, усадил мужчину на бортик и начал настраивать душ. Стоило воде обдать горячее голое тело, как гневливый поток оборвался. Брюнет ощутил полную апатию ко всему. По щелчку. Безвольно склонив голову набок, он смотрел на бежевую плитку на стене, а Алексей мягко водил вспененной мочалкой по его груди, животу, ногам. Мужчине было омерзительно, что его моют, словно младенца. Он вдруг в полной мере осознал свою беспомощность. Это было ужасно. «Он меня жалеет. Я в его глазах грудничок», — подумал Кирсанов, ненавидя в эти секунды себя, своё тело и свою жизнь. — А дальше пелёнки, горшки, будешь за мной дерьмо убирать, да? — спросил он тихо, очень неприятным и холодным голосом, глядя в стену взглядом человека, который всё потерял. Вместо ответа Одинцов зачерпнул прохладную воду в ладонь и принялся умывать мужчину. Рука так ласково скользила по его лицу, что внутри у Андрея что-то заскулило. В какой-то момент он едва ощутимо коснулся губами заботливой ладони. Кирсанов не знал, почувствовал ли это Алексей. Ему хотелось, чтобы не почувствовал. Ему хотелось, чтобы почувствовал.