Кровавый клинок

      Всепоглощающая тишина разбавлялась одиночными звуками, которые доносились из аппарата жизнеобеспечения. Казалось бы, противный пронзающий звук мог свести с ума, но Аккерману он так был необходим в данный момент. Даже больше, чем самой Изабель. При малейшем изменения ритма сердца, система громко оповещала об этом находящегося в комнате. То есть Леви, который тут же направлялся в сторону поста. Быстрыми шагами он истерично перебирал ногами, пытаясь не запутаться в собственных конечностях и не грохнуться на пол.       Каждый раз, постовая медсестра и врач успокаивали его, объясняя, что состояние Изабель не ухудшиться при изменении пульса на пару отметок. Очередной раз полицейские возвращали его в палату, хватая за шиворот и за руки, которые были скованны наручниками.       Каждый раз он возвращался. Поправлял подушку, одеяло, наблюдая за скачками кардиограммы на мониторе электрокардиографа. Но он никак не мог смириться. В голове щелкало всякий раз, когда звук хоть на немного менял свой диапазон, становясь то громче, то тише. Поднимая голову, сквозь черные бархатные волосы своим обеспокоенным, но по-прежнему стальным взглядом, брюнет оценивал состояние, исходя из показателей.       Пастельные тона, которые призваны умиротворять и снижать депрессивное состояние, не справлялись с поставленной задачей, хотя Аккерман внешне не подавал виду. Его выдавало разве что нервное пошатывание головой вправо-влево.       Будущее индивидуума такое хрупкое. Сегодня он смеется, заставляя остальных улыбнуться хотя бы в душе; радуется погоде, какой бы пасмурной она ни была; слегка достает друзей своим озорным и ветреным характером, а завтра — медленно дышит через трубки, которые поддерживают в угасающем и практически мертвом теле душу. Сдавалось, ей уже давно пора. Покинуть своих друзей, это тело, мир. Отправиться в бесконечное путешествие в алые облака, которые обычно бывают перед морозом осенью. Заглянуть в каждый уголок мира, наблюдая за природой, которая с каждым новым днем открывала горизонты бытия. Счастья в мелочах. Счастье — это теплый дождик, под который можно позволить себе немного намокнуть; это ароматный чай или кофе, который наполняет тело приятным теплом в области груди; это детский заразительный смех в просторной и уютной квартире; запах только что напечатанной газеты или книги, запах, который приятно щекочет нос; это нежные объятия и поцелуи в уголки розоватых губ; сердцебиение дорогого человека, который так необходим тебе в этой жизни.       В который раз, Аккерман поднял свой пылкий взор. Приподнявшись со стула, он приподнял свою правую руку, которая нервно дрожала, и убрал рыжий локон волос с лица Изабель. Слегка приподняв правый уголок губ, тот с успокоением души сел в исходное положение.

***

      Мари наблюдала за номерком, который сменялся каждый раз, как она проезжала очередной этаж больницы. Лифт быстро поднял ее на нужный этаж. Пред ее взором предстал пост реанимационного отделения с огромной вывеской перед входом. Сейчас светловолосая была в затруднительном положении. Чертов пес Смит отобрал у нее значок и пистолет, без которых ей теперь проблематично передвигаться по городу. Все-таки удостоверение полицейского ее неоднократно выручало, казалось бы, в безвыходных ситуациях. Опаска, что ее не впустит охрана в палату к заключенным развеялась, как только она увидела своего, хотя и на время, но уже бывшего коллегу возле постовой медсестры, которая, в свою очередь, теребила волнистые пряди волос, учащённо моргая длинными ресницами. — Не желаешь перекусить, Ямада? — спросил мужчина, попивая горячий кофе, который ему сделала эта молодая особа на посту. — Спасибо, но я здесь не за этим, — коротко ответила Мари, встав посреди коридора. — Разобралась с посланием, которое тебе оставил Кенни-Потрошитель? — слегка отвлекшись от собеседницы в белом халате, самодовольно спросил шатен. — Ты бы еще громче орал на всю больницу о послании, — недовольно заявила Мари, скрестив руки на груди. — Где Аккерман? Мне нужно с ним поговорить. — Не думаю, что это хоть кому-то интересно. На счет Аккермана… он в седьмой палате. — А девчонка? — Прошло восемь часов с того времени. Но она так и не вышла из комы. — Ясно, — девушка отвела взгляд в сторону палат.       Здесь было довольно уютно и приятно находиться. Но лишь до тех пор, пока ты не узнавал, что это реанимационное отделение. Отделение для людей, которые возможно уже не вздохнут самостоятельно собственными легкими. Вместо них работает аппарат штучной вентиляции легких. Некоторые подсоединены к аппаратуре, которая поддерживает бессмысленную жизнь в теле, которое, возможно никогда больше не поднимется с больничной койки, не пройдет пары шагов. Тело, которое не улыбнется дорогим и близким людям. Живое, но мертвое тело. Нейронные связи разрушены. Это уже не тот человек, который был до того. Нет ни памяти, ни воспоминаний, ни банального осознания. Лишь физиологические потребности.       Изредка с палат доноситься плач близких. Зачастую матерей. Больно осознавать, что твой ребенок живой труп.       Изредка можно было наблюдать, как эти сильные женщины сползали по отчужденной к холодной стене, закрывая глаза руками и пряча слезы.       Сегодня же все было тихо. Посторонний шум вреден для здешних пациентов, поэтому вести себя необходимо было соответственно.       Решившись направиться в палату номер семь, Мари прежде бросила свой взгляд на коллегу, который уже ворковал с медсестрой. Набрав в легкие воздуха, светловолосая тяжело выдохнула, слегка наклонив голову вперед. Тяжелое дыхание объяснялось тем, что ей казались посторонние запахи. В частности запах смерти, который душил изнутри. Проходя очередную палату, она понимала, что возможно большинство их них в скором времени покинут этот мир. Черствость никак не ограждала от социальной проблемы и сочувствия.       Приподняв руку, Ямада посмотрела на дверь. Подозрительно тихо. Ей не хотелось нарушать эту интимную остановку, но и бездействовать тоже.       В раздумьях, она не заметила, как ее правая рука начала дрожать, которая была все еще приподнятая в воздухе. Обхватив левой рукой запястье, Мари слегка прикусила нижнюю губу, закрыв глаза. Сосредоточившись на мертвой тишине, девушка начала осознавать, что слышит свое дыхание и сердцебиение, которое точно, но уж слишком быстро, отбивает свой ритм.       Это было странно и одновременно необычно. По-видимому, это больница так на нее повлияла своей угнетающей энергетикой.       Осмелиться было непросто, но она все же постучала в дверь, потупившись перед тем на нее несколько секунд. — Аккерман, я вхожу, — слегка дрожащим голосом предупредила девушка, прежде чем войти.       Ничего особенного светловолосая здесь не увидела. Палата в светлых тонах, многофункциональная постель, медицинское оборудование для контроля состояния и поддержания жизни, а так же тумбочка и стул, на котором разместился уставший Леви. — Я… сочувствую, — тихо произнесла Мари, облокотившись спиной о стену. — Что мне с твоего сочувствия, — колко заявил брюнет, озарив Мари своим презренным взглядом. — Она… будет жить. Ей только нужно время… — И без тебя знаю, — слегка повысив голос, Леви вернул свою голову в исходное положение, закрыв глаза и тяжело вздохнув.       Палату заполонила невыносимая тишина, которую разбавляли разве что звуки аппаратуры.       Да и говорить было не о чем. Мари не имела права вообще здесь находиться теперь. Значок, как и пистолет, у Смита. Она больше не коп, а значит Аккерман, Изабель, Кенни-Потрошитель ее не касаются. Она не может иметь доступ к полицейским материалам или к реанимационной палате. — Ты пришла, чтобы спросить меня, готов ли сотрудничать теперь? Я прав? — неожиданно заявил Леви, взяв Изабель за маленькую и хрупкую руку. Гипсовая повязка полностью покрывала кисть, немного захватывая лучезапястную кость. — Нет, — коротко ответила Ямада. — Вот как. А что же тогда тебе нужно? Чего пришла? Всего лишь сказать, что ты сочувствуешь? Или это часть твоего безотказного плана, в который были вовлечены Изабель и Фарлан? Если так, то свали. — Нет, я пришла сказать, что больше не являюсь полицейским, — еще тише произнесла Мари, опустив свой беспросветный взгляд вниз. — С каких это пор? — С сегодняшних. Смит отстранил меня от дела, и теперь я временно осталась без полицейского значка. Я не имею права здесь находиться, знаю это, но мне действительно жаль, что все так обернулось. У меня не было планов, вследствие которых могли бы погибнуть или пострадать люди, даже заключенные. Правда. Мне очень жаль. — Знаешь, — начал Леви, — у нее была мечта. Как у всех нормальных людей. Даже каждая сволочь, вор или убийца. Многие живут мечтой. Изабель… — немного притих Леви.       Мари внимательно слушала, все так же с опущенной головой вниз. Не пропускала мимо ушей ни единого слова. — Она тоже имела мечту, — продолжил Леви, слегка прикусив нижнюю губу. — Глупо с ее стороны. Это очевидно. Профессиональный вор, которого ищут по всей стране. Наивная девчонка. Как же много раз я говорил на эту тему, но все зря. Каждый вечер, после очередного ограбления, Изабель садилась за фортепьяно. Ее тонкие пальцы скользили по белым и черным клавишам так легко, как это только могло быть. Она купила его на свою первую выручку. И радовалась, как дети сладостям. Сначала было непросто. Как мне с Фарланом, так и ей. Со временем мы привыкли. Хотела выступить на конкурсе. Показать свои успехи. Даже меня раз усадила за инструмент. И теперь я просто смотрю на ее руки, которые буквально заново собрали. Каково это — потерять мечту? — как будто сам себя, спросил Леви. — Не знаю, — обеспокоенно ответила Мари, дослушав Аккермана до конца. — А я знаю. Понимаешь, он лишил ее этой мечты, а значит, я лишу ее и его. Так что, подбери свои сопли. Я помогу поймать тебе Кенни, при условии, что ты защитишь ее и Фарлана! Смит, как ты говоришь, забрал твой значок… что же. Вернешь. — Но я… — Заткнись. Сейчас не время спорить. Постарайся найти способ. Он забрал Фарлана. На некоторое время нам придется стать напарниками, поэтому заткнись и внимательно послушай меня. Если мы не поспешим, то Кенни… — запнулся брюнет. — Я знаю этого урода лучше, чем кто-либо, поэтому нельзя медлить…